Blog

Возрождение легенды

Мы продолжаем обзор гамбургских театров легкого жанра рассказом о Hansatheater – старейшем и самом значительном варьете Германии.

Когда 31 декабря 2001 года, после 107 лет жизни театра, в последний раз упал его занавес, шокированным гамбуржцам показалось, что настал конец света. Ведь это варьете было таким же неотъемлемым символом города, как Репербан и «Михель»! Но прежде чем перейти к рассказу о хеппи-энде, обратимся к истории.

Родоначальник этого развлекательного жанра  – Британия. Именно там в 19 веке зародился и поныне популярный Music Hall – сочетание музыкальных номеров, комедийных сценок и выступлений артистов оригинального жанра. Во Франции Music Hall получил название Varieté. Расширилась его музыкальная составляющая, были включены цирковые номера. На волне мировой франкофилии Music Hall стал широко известен под своим французским наименованием.

Гамбуржец Пауль Вильхельм Грелль (Paul Wilhelm Grell) – владелец пивоварни и по совместительству фокусник – купил в 1893 году Hansa-Concert-Saal на Steindamm, в районе St. Georg, радикально перестроил его, добавил ресторан и открыл в 1894 году как театр-варьете. Весь свой долгий век Hansatheater оставался частной антрепризой, не получая государственных субсидий, и до сих пор принадлежит семье Грелль. Удачная  репертуарная политика и привлечение звезд мировой эстрады обеспечили театру лидерство среди варьете Германии и широкую известность за рубежом.

Начало 30-х годов  – время его расцвета. Сын владельца, Курт, вновь перестроил зрительный зал, который вмещал уже 1500 зрителей. От одного перечисления имен звездных гастролеров, определявших мировую эстрадную моду и навеки оставшихся в анналах истории, уже захватывает дух. Среди них – мужской вокальный ансамбль Comedian Harmonists, которому и сегодня небезуспешно подражают. Клоун Грок – реформатор старейшего циркового жанра, превративший балаганный номер в высокое искусство. «Чернокожая Венера» Жозефина Бейкер  – американская танцовщица и певица, царившая на парижских подмостках 20-х годов, родоначальница моды на чарльстон в Европе. Ее не слишком скромные танцы и костюмы, зачастую состоявшие из одной «банановой» юбочки, нередко приводили к тому, что Бейкер запрещали выступать, но она все-таки прорывалась в Гамбург, радуя ганзейскую публику зажигательными танцами на грани фола.

Нo, пожалуй, самый примечательный персонаж, когда-либо стоявший на подмостках Hansetheater – Эрик Ян Хануссен (Герман Штайншнайдер). Этот гениальный шарлатан и король саморекламы, которого мы по сегодняшним понятиям назвали бы экстрасенсом, был закoномерным порождением тогдашней смутной эпохи. Обладая определенными гипнотическими способностями, а более всего – ловкостью рук и мыслей необыкновенною, он сделал колоссальную карьеру и купался в роскоши, устраивая в декадентском Берлине 30-х годов стильные оргии с оккультным душком.

Он «читал мысли», разыскивал спрятанные предметы и погружал людей в транс, стоя перед огромными аудиториями. Вместо того, чтобы и дальше показывать эстрадные трюки, Хануссен возомнил себя демиургом и попытался управлять историческими процессами, что его в конечном счете и сгубило. Он завел дружбу с нацистскими бонзами, консультировал Гитлера по политическим вопросам (будучи евреем!) и был ключевой фигурой в деле поджога рейхстага.

За что и поплатился жизнью: его убрали как ненужного свидетеля.

В результате операции союзников под названием «Гоморра» в июле 1943 года был разрушен и Hansatheater. После реконструкции в августе 1945 года в нем вновь зажглись огни рампы. Публика жертвовала хлебом ради зрелищ, оплачивая вход продуктовыми карточками. Как повелось, очередному расцвету варьете предшествовала перестройка театра в 1953 году.

Переоборудованный зал на 500 мест отвечал всем требованиям «плюшевого дизайна» 50-х, включая легендарные «театральные тарелки» (определенные наборы закусок), кнопки для вызова кельнеров у каждого столика и обслугу в кружевных передничках и кокетливых наколках в волосах (это было мировой модой – таким же образом были «обмундированы» и российские официантки, что видно из советских фильмов 50-60-х годов). Владельцы варьете стали включать в программы номера с дрессированными животными – лошадьми, тиграми и даже слонами. Кстати, до сих пор сохранились таблички с надписями: «Животных на сцене не кормить!»

Подлинным украшением многих вечеров была итальянка Катарина Валенте – самая модная эстрадная певица того времени. В отличие от символа телевидения 50-х годов Ohnsorg-Theater, девизом Hansa Varieté был слоган «Никогда на телевидении!», которым и завлекали зрителя.  Несмотря на изменения конъюнктуры гамбургское варьете было всегда успешным, а в 60-е годы – и вообще единственным театром этого жанра в Германии. Затем все же наступил спад. Зрители стали изменять своему варьете, поддавшись очарованию новых модных развлечений. А тут еще некстати подоспел и новый закон о налогах, который только увеличивал размеры долгов. И в 2001 году владельцы были вынуждены закрыть театр. Оказалось, к счастью, не навсегда, а лишь на 8 лет.

Антрепренеры-энтузиасты, патриоты своего города Томас Кольен (Thomas Collien) и Ульрих Вальтер (Ulrich Walter) пошли на большой коммерческий риск, поставив себе задачу «вернуть публике подлинный кусочек Гамбурга, его легенду». Для Томаса Кольена это было еще и делом семейной чести: его дедушка, импрессарио Курт Кольен, когда-то привозил в Германию знаменитую Жозефину Бейкер.

Чутье подсказывало друзьям, что зрителю, уставшему от агрессивно-однообразных телеразвлечений на дому, придется по вкусу «живая» программа в стиле ретро. К тому же в Германии, уже порядком уставшей от повального «евроремонта», высоко ценится все оригинальное и самобытное. А владельцы – семья Грелль – на счастье, сохранили в неприкосновенности с 1953 года абсолютно весь интерьер, включая сценические декорации и настольные лампы с абажурами, обтянутыми подлинным материалом 50-х годов.

В программе ставка была сделана на конферансье, певцов и артистов экстра-класса. Например, среди ведущих – Ульрих Тукур – звезда немецкого театра и кино. Он снимался у многих голливудских режиссеров, включая Иштвана Сабо и Стивена Содерберга, у которого сыграл в фильме «Солярис» вместе с Джорджем Клуни. «Отметился» Тукур и в ленте «Жизнь других» Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка, получившего в 2003 году «Оскара» как лучший зарубежный фильм. Среди многочисленных артистов оригинального жанра блистает наш соотечественник — акробат Олег Изосимов – звезда московского цирка, который показывает подлинный «балет», «танцуя» на руках вопреки всем законам физики.Успех этой блестящей программы превзошел все ожидания. Вот уже третий зимний сезон «ретро-варьете» собирает полный зал.

Очень жаркий летний день 2002-го года.

Вот уже три месяца живу в квартире после известного «Schiff’a». Позади лагерь, трудности сборов, переездов, наконец-то можно осмотреться; вздохнуть и начать снова жизнь на принявшей нас земле. Как и во многих городах Германии, так и в Гамбурге центром многих районов является кирха. Теперь Heimfeld – мой островок. Иду к церкви: шпиль высоченный – красное здание столетней давности. Всё–таки как трогает старина! Продолжение кирхи – большое помещение: зал со сквозными окнами, Невольно поворачиваю лицо к освещённым солнцем окнам. Сидят в зале люди полукругом. Дверь открыта, От жары некоторые вышли в перерыве на воздух и вдруг, поймав мой взгляд, кто-то приглашает в зал  послушать репетицию хора. Вхожу, осторожно слушаю. После окончания занятия, видимо старшая, т.е. староста, предлагает посещать немецкий хор один раз в неделю. Охотно принимаю предложение. Так я прямо с улицы в прямом смысле попала в немецкий хор. В нём человек тридцать. Люди от пятидесяти и даже старше восьмидесяти лет.

В коллективе оживление: узнают, что немецким не владею, но они заинтересованы в хористах (об этом узнаю позже, через месяц), так как посещение платное. Участники хора, в котором я за всю его столетнюю историю первая иностранка, чужая во всех смыслах, экзотика, во время пения очень внимательно следят за мной, как это я без знания языка (ноты для меня не проблема) пою? Постепенно узнаю имена хористов. Все здороваются за руку, очень доброжелательная обстановка. Через месяц пришёл новый дирижёр. Староста у рояля взглядом показывает на меня, как на инородное тело. Ловлю настороженность их переговоров, но ничего, продолжаю посещать.

На каждой репетиции мысленно сравниваю свой хоровой опыт в России: на музыкальном факультете, где я училась, хор был обязательной дисциплиной и, конечно, сравниваю дирижёра. Дирижёр для хора, оркестра и других коллективов, это главная фигура. Это – профессионализм, обаяние и многое, многое другое. Невольно вспоминаю нашего российского дирижёра. Декан музыкального факультета. Женщина фантастической железной воли, фронтовичка, почему-то напоминала мне боярыню Морозову с картины Сурикова. Деспотизм, окрики, хамство, полнейшее подчинение, но без любви, без обожания. Страх: малейшее замечание и всё может закончиться исключением из института. А причина простая – непомерное тщеславие, сила власти и так далее. И вот в этом любительском хоре восторгаюсь дирижёром: чем далее с каждой репетицией, тем с большим уважением, даже с обожанием, люди к нему относятся. Поют классику, народные немецкие песни и песни дирижёра – он ещё и композитор. Поражают терпение, тщательность, всегда улыбка, юмор и в то же время внутренняя строгость – ни одного окрика, ни одного замечания. Смотрю, как пожилые люди ловят каждое слово дирижёра, а ему сорок с небольшим.

Моё знакомство в хоре началось с того, что подошла в перерыве женщина лет восьмидесяти – в глазах боль, беспокойство и обвинение в том, что её отец погиб во время бомбёжки в Гамбурге. Смотрим глаза в глаза. Что я могла ей на это ответить, даже если бы владела немецким!? Что в моей семье погибло десять человек. Из воевавших пяти молодых, красивых, здоровых мужчин только один вернулся контуженный с фронта.

Да, почти все хористы – довоенные дети, родители которых воевали, а некоторые из них, может быть, сами были в Гитлерюгенде. Вот такие сюрпризы в жизни. Действительно, мы не знаем, что судьба нам готовит впереди.

В сентябре, по традиции, каждый год фестиваль хоров Гамбурга и других прилегающих к нему районов. В один из воскресных дней приезжаем на место проведения фестиваля. Фестиваль – это соревнование-праздник. Громадный зал, длинные столы, перпендикулярные сцене. Каждому хору отведены места. Официантки разносят кофе, сладости. А в это время каждый хор выходит на сцену. В зале человек четыреста. Повсюду царит радость, возбуждение от концерта. Меня охватывает волнение, лёгкий ужас. Как я оказалась здесь одна?! Если бы знали немцы, что я среди них одна русскоязычная, да ещё с хромающим «пятым  параграфом»! Но это я про себя мысленно «прокручиваю», даже не верится. Щипаю себя – нет, это не сон. Я одна и человек четыреста немцев.

Перед выходом на сцену небольшая репетиция в маленькой комнате. Дирижёр делает перестановку. Я оказываюсь рядом с другой женщиной. Всем видом она показывает недовольство, словно желая от меня отвернуться, придирается по мелочам. В дальнейшем, через несколько занятий, она очень старается со мной разговаривать, предупредительно подаёт партии и карандаш. Когда однажды дирижёр задержался, я подошла к роялю и стала что-то наигрывать. Так вот, эта Юта подходит осторожно, спрашивает, разве я не из Казахстана: «Sie spielen noch?» Тут полная перемена программы. Коллектив получил на фестивале первое место. Регулярно посещаю хор, но удивляет многое. Некоторые хористы посещают его десятилетиями. Хору уже сто лет. Вот и Гертруда пришла шестнадцатилетней девушкой и поёт в нём с 1948-го года. Очень приветливая, голубоглазая, красивая, теперь уже седая. Видимо, блондинка – настоящая арийка. На репетиции специально ко мне подходит, обнимает, смотрит в глаза. С каждым посещением хора очень боюсь смотреть на неё: Она не скрывает, у неё рак, а теперь и метастазы, приходит до последней репетиции на костылях, тает на глазах. А в глазах у неё страдание, боль, застывшая мольба о жизни. Подошла ко мне в перерыве, долго в полутёмном зале говорит, изливает мне душу. Я ничего не понимаю, видя её муки – крик души, – сочувствую: какие же думаю страдания. О, сколько наших прошло через этот ужас, это коварство – рак! И мама моя умерла в сорок восемь лет, оставив меня одиннадцатилетней, а отца ещё раньше не стало. Всё смешалось в голове. Вот и думаю, а где же их отцы воевали и кого-то они убивали. Ах, жизнь, жизнь – непредсказуемая штука?!

Гертруда посещала хор до конца жизни, видимо, с большими болями и умерла, когда я уже ушла из него после двух лет посещения. Позвонил сын, спросив, не играю ли я на органе, чтобы отпеть её в церкви. К великому сожалению, нет. К органу даже не подходила ни разу. С большим желанием посвятила бы ей, покойной, эту игру. Она так хотела жить!

Однажды слышу месяца за два разговоры о подготовке к юбилею. И вот юбилей – сто лет исполнилось одному из бывших хористов. Хор он посещал с 1927-го года. Едем к нему. В небольшом зале празднование столетнего юбилея. Мы – хор полукругом исполняем посвящённые ему песни. Впервые вижу в жизни человека, которому сто лет. И для общего фото с нами его сажают в середину хора и как раз буквально передо мной: на уровне моей талии сверху вижу его столетнюю розовую головку, прикрытую несколькими седыми волосами. Стоим долго с поднятыми бокалами шампанского. Фотограф никак не может настроить фотоаппарат. Помещение полутёмное. Поздравления, цветы, подарки лежат на длинном столе. А вот из еды только кофе для гостей и пирожные. Так скромно у немцев. Мы спели ему несколько песен. Вполне бодрый старичок – благодарит. И вдруг перед выходом меня окликает сзади женщина из хора, Анне-Лиза: «Larissa, komm zu mir!» Обращает моё внимание: на стене большой стенд с фотографиями о жизненном пути юбиляра. Мой взгляд устремлён в центр на большое фото, где он во время войны в форме офицера или какого-то высокого чина вермахта – знакомая изогнутая фуражка. Исправно сидит на нём форма: Руки браво изогнуты в локтях, на форме знаки отличия. У меня перехватывает горло. Все уже на выходе к автобусу, а я вдруг вслух кого-то рядом спрашиваю: «А где он воевал?! На каком фронте? И что он  делал?!» Мой вопрос повис в воздухе, но я и вслух и про себя что-то спрашиваю на ходу, слышу из толпы: «In Russland, in Russland…»

Не один день и не одну ночь прихожу в себя: «Куда только судьба не заносит! Разве думала я, что буду петь на столетнем юбилее немца?» Мысленно представляю, что бы мне сказали родные, которые категорически отказались ехать в Германию. Почему, уточнять не берусь и так всё ясно. Чувствую себя страшно виноватой и подавленной тем, что пела на юбилее, может быть, фашиста, но может быть, и нет. Он тоже исполнял свой долг перед Гитлером и Германией.

Много впечатлений от двухлетнего посещения хора. Немцы совсем не чопорные, теперь свободные от трудов, посещают, как и многие для своего удовольствия, для «Spaß’a». Смеются и шутят, непосредственны, как дети! Много юмора, жаль, что не понимаю. Прощаюсь с хором. Думала, навсегда. Но вот в этом году пригласили – буду играть им второй раз в июне на празднике хоров: старинный хорал, чешскую песню и эстрадную немецкую. Дирижёр и хористы очень благодарят, и мне приятно, что я встретила на своём пути таких добрых и приветливых людей, уже, дай Бог, в мирной жизни.

Лариса Гурвич

Июнь 2006 г., Гамбург

Во времена Ганзы  города-крепости Венден, Виндау, Вольмар, Гольдинген и Кокенхузен были важными транзитными пунктами на пути «из варяг в греки». А как сложились их судьбы в дальнейшем?

Немецкие названия этих древних ганзейских городов сегодня известны, пожалуй, лишь специалистам по Средневековью, да школьникам Прибалтики – из уроков истории.Ныне эти города на территории современной Латвии носят имена Цесис, Валмиера, Вентспилс, Кулдига и Кокнесе. В ХП веке все они находились под властью Ливонского ордена – католической военной организации немецких рыцарей-крестоносцев на землях вендов, куршей, ливов и земгалов. Свою резиденцию магистр Ливонского ордена Волтер фон Плеттенберг поместил именно в Венденском (Цесисском) замке. С XII века Венден входил в Ганзейский союз, являясь одним из главных транзитных пунктов из Европы в Московию, и прежде всего, в Псков и Новгород. Туда везли ткани и сукна, вина и соль, сельдь и изделия из металлов – в частности, иголки для шитья. На Запад же потоком шли меха и кожи,  воск, лен и пенька, сало и мед, древесина, смола и деготь, а главное – зерно.

Отношения ганзейцев с новгородцами и псковичами складывались непросто: конфликты из-за несоблюдения условий торговли возникали постоянно. Но если по правилам при их нарушении одним из купцов иск предъявлять следовало только к виновному, то на деле это нередко влекло за собой арест всех немецких купцов и ответные меры по отношению к российским купцам в городах Ганзы. А поскольку ближайшие к Московии ганзейские города находились на территории Ливонии – в частности, Венден, Виндау, Вольмар, Гольдинген и Кокенхузен, куда вести доходили быстрее , чем до Гамбурга или Кёльна, – то комтуры Ливонского ордена подвергали российских негоциантов репрессиям, говоря сегодняшним языком, весьма оперативно.

Конец новгородско-ганзейским отношениям положил в 1494 году царь Иван Третий. По его указу контору Ганзы в Великом Новгороде закрыли, а всех 49 ганзейских купцов, в основном, ливонцев, бросили в острог, и их товары конфисковали. Позиции Ганзы были резко ослаблены. К тому времени, помимо конкуренции со стороны голландцев и англичан, обострились и внутренние противоречия в ганзейском сообществе. В частности, ливонские города, отстранив прочих ганзейцев, остались единственными посредниками в торговле между Западом и Россией. Поэтому после «новгородского демарша» Ивана Третьего Ливония оказалась один на один в состоянии войны с Московией, а Венден с его замком-крепостью стал опорным пунктом немецких рыцарей в сражениях с Великим княжеством Московским.

С переменным успехом война длилась более 80 лет. Завершилась она тем, что в 1577 году войска Ивана Грозного осадили и взяли Венден. Во время штурма защитники крепости взорвали её,  а затем с чуством исполненного долга сдались на милость победителей. Те их благородно помиловали, отпустив восвояси, а затем и сами оттуда ушли.   Только в результате побед Петра Первого в Северной войне к России по Ништадскому миру отошли Эстляндия и Ливония с их бывшими ганзейскими городами. Бывшими – так как к тому времени Ганза уже прекратила свое существование.  Это произошло  из-за распада внутренних связей этого союза городов.  Ведь у него не было ни общей конституции, ни централизованного управления, ни общей казны, ни объединенного флота. А законы, на которых держалось это сообщество, представляли собой лишь собрание документов, фиксировавших меняющиеся со временем обычаи и прецеденты.

Что касается фон Плеттенберга, то он, будучи искушенным политиком, в важнейшем вопросе все-таки промахнулся. Выступив в ходе Реформации на стороне лютеран, надеясь с их помощью подчинить себе католического архиепископа Риги, он поддержки местного лютеранства не получил (а когда и где любили ренегатов?), вследствие чего решил остаться в лоне католической церкви. В итоге глава Ливонского ордена стал вассалом императора Карла V в ранге всего лишь имперского принца (Reichsfürst). В этом статусе он комфортно прожил аж до 85 лет (редкий случай по тем временам) и в 1535 году тихо скончался в своей резиденции – Венденском замке, где и был похоронен. Здесь же погребены и многие епископы и магистры Ордена.

Ливонской Швейцарией называют сегодня эти живописнейшие холмистые места в долине впадающей в Рижский залив реки Гауи. И красивейшей её частью  считается Венден (Цесис) с развалинами замка, дворцом XVIII века и церковью Иоанна Крестителя – базиликой XIII века, второй в Латвии по величине после рижской. И однако же, сегодня этот город – сонная латвийская провинция.

Как, впрочем, и другие, в прошлом шумные, ганзейские города Ливонии – Вольмар (Валмиера), Гольдинген (Кулдига) и Кокенхузен (Кокнесе). А ведь во времена «тоталитарного режима» они на весь СССР славились своей промышленной продукцией. К примеру, валмиерский завод стекловолокна был ведущим в Союзе поставщиком стройматериалов. Действует завод и сейчас, но объемы производства, по сравнению с восьмидесятыми годами прошлого века, значительно упали – границы и таможенные пошлины сильно сказались на его конкурентоспособности.

Похожа и судьба Вентспилса (Виндау), что в устье реки Венты, также впадающей в Рижский залив. Основанный в XIII веке Тевтонским орденом город входил в Ганзу  как важный торговый центр. В советские времена незамерзающий порт Вентспилса занимал одно из главных мест в общесоюзной системе экспорта нефтепродуктов. Но после выхода в 1991 году Латвии из состава СССР, правительство РФ все шедшие через Вентспилс объемы нефти переориентировало на порт в Приморске (Ленинградская обл.).

Сегодня Вентспилс выживает, в частности, за счет иностранного туризма. Городские власти всемерно стараются привлечь гостей из Западной Европы, и, прежде всего, из Германии, где еще живы потомки остзейских немцев. В восстановленом замке Ливонского ордена теперь исторический музей, оснащенный по последнему слову техники. Но что интересно: хотя и с Вентспилсом, и с Цесисом тесно связан имя Николая Константиновича Рериха, побывавшего в этих местах  в 1903 году и запечатлевшего  их на своих холстах, в музеях этих городов упоминаний о замечательном русском художнике, археологе, писателе и философе нет. Единственное в современной Латвии место, где есть небольшая коллекция его полотен – Художественный музей в Риге. Но об этом городе, в прошлом тоже ганзейском, мы расскажем в следующих выпусках нашего журнала.