Category: О Северной Германии

В Старом Гамбурге, как и в других средневековых городах Европы, население жило общинами. Взаимовыручка, групповая солидарность значительно облегчали существование. Главным образом это были профессиональные объединения – цеха (Zünfte или Ämter).

В общинах проходила вся жизнь горожан. Они вместе справляли религиозные, городские и семейные праздники, на которых молодые люди знакомились, влюблялись. Играли свадьбы, крестили детей вместе с цеховыми товарищами. Они же шли за гробом почившего столяра или обувщика. Руководство общины решало внутренние проблемы и отстаивало общие интересы перед Советом Гамбурга и бургомистром. Крупные цеха регулярно устраивали праздничные шествия. Процессии проходили по всему городу с ряжеными, под звуки музыки, с цеховыми эмблемами и знаменами.

Вся жизнь в обществах была строго регламентирована. На любой вопрос был готовый ответ. Порядки и ограничения могли быть довольно жесткими. Нередко правом владения имуществом обладали только мужчины – полноправные члены цеха. В случае их смерти мастерские или даже все имущество поступало в распоряжение правления, которое предоставляло его очередникам-претендентам. Заботу о семьях – их бытовых нуждах, образовании детей – цех брал на себя. Такой средневековый социализм оказался вполне жизнеспособным и просуществовал в Гамбурге больше пятисот лет (в 1863 году «амты» были распущены). В центре города около St.Michaelis можно полюбоваться на дома XVII века для вдов, находившихся на обеспечении цеха мелких торговцев – Krameramtsstuben.

Наибольшую роль цеховые организации играли в жизни подмастерьев – для них цех был семьей. С товарищами они проводили и рабочее, и свободное время. Не случайно словом Gesellschaft (сообщество подмастерьев) называется любое немецкое объединение. Товарищества подмастерьев играли в Гамбурге заметную роль. Об этом мы расскажем позже. Здесь же поговорим о том, как принимали ганзеаты в свои союзы новых членов.

При приеме новичка проводились обряды инициации. В строго обозначенной форме поступавший сдавал профессиональные экзамены, платил разные взносы, оформлял бумаги, устраивал за свой счет банкеты, дарил подарки. Отступить в чем-то от порядка было нельзя. На банкете тосты представляли собой часто зарифмованные стандартные тексты  или песни. Вот слова одной такой песенки 1607 года: «Sauf  Schelm sauf! Trink Deinen ehrlichen Gesellennamen raus!» – «Пей, шельма, пей! Пропей свое честное имя подмастерья!».

Однако ритуалы приема отнюдь не всегда были такими уж невинными. В иных местах новичков жестоко эксплуатировали, измывались над ними, хотя случаи смерти были редки. Нам с вами, читатель, известно о таких порядках совсем в других местах и в самое что ни на есть наше время. Да, это дедовщина. Вообще-то такого рода обычаи известны с древних времен. Современные исследователи заметили, что племена с наиболее жестокими церемониями инициации отличались наибольшей племенной солидарностью. Поэтому они всегда имели лучшие шансы выжить. Но у первобытных эти порядки находились в пределах «закона»…

В нашем городе во многих цехах с новичками обращались довольно жестко. Но особенно много позволяли себе «старички» в иногородних ганзейских конторах. Славилась своими жестокими ритуалами приема контора в городе Берген (Норвегия). Гамбуржцев здесь было много, и они задавали тон. Поэтому «ганзейские игры» создавали дурной имидж не только Бергену, но также и Гамбургу.

Новички ехали в Берген, зная, что они там станут жертвами «ганзейских игр» (Hansespielen). Однако, начать по-другому карьеру купца в этой конторе было невозможно. «Wer etwas werden wollte, der musste mitspielen» («Кто хотел кем-то стать, тот должен был участвовать в игре»). Вот такая была добровольность. Конечно, сынки богатых купцов для «производственной практики» направлялись в Лондон или Антверпен. Берген с его спартанским воспитанием был в основном уделом юношей из более бедных семей.

«Абитуриенты» подвергались трем экзаменам. Первым было испытание огнем – «Rauchspiel» – дымовая игра. В известный день ученик в одежде «петрушки-дурачка» под звуки труб и барабанов, под вопли кривляющихся ряженых, препровождался в специально подготовленное помещение. Претендента на высокое звание кауфмана помещали в мешок из сетки и подвешивали над камином, в котором разводили огонь. Топливом служили куски старой кожи, шерсть и всякие отбросы, дающие при сжигании коптящий дым. Этим смрадом бедному юноше приходилось дышать. И дышать глубоко. Ведь на вопросы он должен был отвечать очень громко и внятно. Для этого каждый раз нужно было набирать полные легкие воздуха вместе с ядовитой копотью. Когда, по мнению экзаменаторов, «рыбка достаточно прокоптилась», ее снимали с крючка, вынимали из сетки и приводили в чувство, окатывая водой из ведер. Известен случай, когда испытуемый так в себя и не пришел…

Следующим было испытание водой.  Утром, хорошо покормив, молодого человека везли на лодке в море. Там его раздевали и обнаженного бросали в ледяную воду. Пловец выныривал, его вынимали и вновь возвращали в ледяную ванну. И так три раза. После водной процедуры его, болезного, секли прутьями по голой спине. Заметим, что такая форма «водных игр» (Wasserspiel) была облегченной, «гуманизированной» формой более жестокого экзамена, который практиковался до 1600 года. Тогда «ныряльщика» никуда не везли, а приводили на высокую скалу над морем и оттуда сбрасывали вниз. Чтобы испытуемый не утонул, его привязывали канатом, а когда он выплывал, и если был в хорошем состоянии, его сбрасывали со скалы повторно. Вечером всех участников действа ждала обильная еда и выпивка. Подмастерья с мастерами сидели за столами, а их, как всегда, обслуживали младшие ученики. Испытуемый должен был и здесь продемонстрировать свои исключительные способности. Потому что, какой же ты ганзеат, если  не можешь хорошо поесть и выпить?

Но «достижения» на банкете – это было так, между прочим. Претендента ждал третий экзамен. Все начиналось с процессии «дураков и клоунов», в которой экзаменуемого под музыку вели через город в большой зал. Здесь его как следует кормили, поили, а потом вели в «парадиз» – специальную комнату, оформленную в виде алькова. Что же готовилось для нашего новичка в этом райском уголке? Какие способности он должен был проявить? А поджидали его 24 мучителя, прикрытые капюшонами, с березовыми розгами в руках. Называлась «игра» Staupenspiel (Staupe – бичевание). Во время экзекуции перед альковом устраивался страшный шум. Били в литавры, стучали по барабанам, котлам и тарелкам. И лишь после того, как вопли истекающего кровью новичка становились громче грохота ударных инструментов, «увеселение» прекращалось.

Скандальные «бергенские игры» не были тайной, но жестокости осуждали не все. Некоторые находили для них объяснение – желание купцов отпугнуть потенциальных конкурентов, в первую очередь – опасных для них детей богатых родителей, а также маменькиных сынков, с которыми возиться не хотелось. Меньше говорили о проверке готовности новичков к трудностям будущей профессии. А некоторые современные авторы находят виновника извращенных ритуалов в длительной, холодной и темной зиме.

Известны случаи, когда матери новобранцев приезжали в Берген извлечь своих чад из «ганзейских игр». Однако, известны также и очень высокопоставленные любители и покровители жестоких игр. Молодой датский король (правда, по тем временам 22 года – не так уж и мало) прибыл в 1599 году в подвластный ему Берген и приказал показать ему знаменитые испытания новичков. Королевским восторгам не было пределов. Он даже приказал прокоптить над огнем одного из своих лакеев. Правда, от дальнейших «экзаменов» слуга отказался даже под страхом огромного штрафа в 100 талеров.

Однако наступало Новое время. Вполне гуманный король Дании и Норвегии Кристиан V законом запретил игры в Бергене под страхом сурового наказания. Закон сработал. «Дедовщина» в Бергене прекратились. Это случилось в 1671 году.

Своим участием в «бергенских играх» гамбуржцы принесли своему городу не лучшую славу. Однако, не будем забывать, что времена были совсем другими. Братства купцов и ремесленников вошли в историю нашего города также достойными и даже героическими делами. Об этом мы поговорим в следующем номере.

Текст: Юрий Одессер

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Мы приступаем к новой теме – так сказать, производственной. Ее никак нельзя назвать сухой или скучной для ганзейского города. Ведь основные гамбургские «гешефты», связанные с морем, были рискованными и полными приключений.

В этом смысле показателен китобойный промысел Walfang, о котором мы и расскажем.

Когда заходит речь о ловле китов, в голове сначала всплывают мелькающие время от времени на экране телевизора картины борьбы бесстрашных активистов Greenpeace с современными китобоями. Вспоминаются еще давнишние кадры советской кинохроники: гарпунная пушка на носу корабля стреляет в кита – точное попадание – еще одна победа славных тружеников моря! Однако нам придется углубиться в более давние времена, о которых нам рассказывали Джек Лондон и Герман Мелвилл. Там – утлые лодчонки рядом с гигантами-китами, там – люди отчаянной смелости – рыбаки и разбойники. Примерно такой или еще более опасной была работа гамбургских охотников на китов.

Первыми европейскими китобоями были голландцы. В 1596 году их экспедиция под командованием Виллема Баренца пыталась найти северный путь в юго-восточную Азию. Пробиться через льды на восток не удалось, зато у берегов Шпицбергена голландцы наткнулись на огромные стада китов. Как Колумб вместо западного пути в Индию открыл Америку, так Баренц вместо северного пути в ту же Индию открыл китовый промысел, который по своей доходности оказался не хуже американских колоний.

Началом китобойного «гешефта» в нашем городе можно считать 1644 год, когда датский король Христиан IV предоставил голландцу, обосновавшемуся в Гамбурге, привилегию на китобойный промысел у берегов Гренландии. В 1658 году, в ходе англо-голландской морской войны, китобои Нидерландов перенесли свою базу в безопасный нейтральный Гамбург и стали выходить в море под его флагом.

Деловые гамбуржцы быстро поняли, что китобойный промысел – «золотая жила», и стали  учиться у голландцев всем премудростям этого нового для них дела. Правда, через 3 года голландцы увидели в учениках успешных конкурентов и запретили продавать им китобойные суда, снаряжение, а своим морякам – служить у ганзеатов.

Помогли делу гамбургские евреи-сефарды. Сами – выходцы из Голландии, они своими знаниями, инвестициями, организацией дела способствовали развитию китобойного промысла, который оставался важной отраслью экономики Гамбурга вплоть до французской оккупации и континентальной блокады 1806 года.

Гамбуржцы стали заниматься ловлей китов,  котиков, моржей, тюленей и белых медведей и сделали свой город главным центром этого промысла в Германии. Китобойный флот города вырос за 30 лет  (по разным данным) до 60–83 судов с общим экипажем 2000 человек, среди которых были, кроме «аборигенов», фризы с североморских островов. Приблизительно столько же горожан было занято переработкой «даров моря» и их продажей. В XVII–XVIII веках киты «кормили» до 15% гамбургского населения. Город также получал прямые доходы в виде налога на китобоев (Fischgeld), таможенных сборов, оплаты конвойных судов.

Китовый ус (Fischbein) был первым материалом (до появления пластмассы), из которого в таком множестве делали пуговицы и гребни, модные украшения, корсеты и веера. Однако наиболее доходным был китовый жир (Tran), который стал первым широко распространенным горючим для освещения улиц и других общественных мест. Качественный китовый жир шел на приготовление лекарств, похуже – в светильники («Tranfunzel») и для смазки замков. Из низкосортного жира делали мыло. Можно себе представить, какой был спрос на все эти вещи.

 

Получали китовый жир в специальных печах, где его вытапливали из китового сала. Горячий жир заливали в бочки. При остывании твердые частицы оседали вниз, а сверху оказывались наиболее качественные фракции. Производство было очень грязным. Страшная вонь распространялась от Hamburger Berg, где было скопление печей. Почва была загажена отходами производства. Горожане в окружающих кварталах сильно страдали. Но их мучения выглядели мелкими неудобствами по сравнению с настоящими испытаниями, выпадавшими на долю китобоев.

Китобойный «гешефт» был самым доходным в Гамбурге, но эта выгода была связана с огромным риском, как говорили – «groszen risigo». Еще в начале XVII века этим промыслом занялись голландские и английские моряки,  а также баски и русские поморы (которые, правда, в основном, добывали пушнину). За лучшие места лова борьба между ними шла нешуточная – конкурентов просто пускали ко дну.

Пришедшим позже новичкам – гамбуржцам – пробиться было совсем непросто. Однако, так или иначе, они добирались до мест охоты. Подойдя близко к киту, рыбаки спускали с корабля шлюпки (Schaluppen) – их на одном, обычно трехмачтовом корабле, могло быть 6-7 штук. С максимальной скоростью – чтобы кит не успел уйти – охотники подгребали к нему вплотную и вонзали свои гарпуны. Наступал решающий момент: разъяренный раненый кит мог утащить гарпунеров в глубину или перевернуть лодку, и тогда охотники оказывались в ледяной воде. В случае удачи кит ослабевал от потери крови. Его добивали, буксировали к кораблю, поднимали на борт мощными талями и разделывали.

Поначалу охотились на китов в прибрежных водах Шпицбергена. Рыбаки из разных стран конкурировали друг с другом. После настоящей голландско-английской «китовой войны» с участием военных кораблей побережье было разделено на зоны. Гамбург тоже имел свою – и сейчас на северо-западе Шпицбергена есть «Hamburger Bucht» – Гамбургская бухта. Здесь же на берегу устраивались базы для ремонта судов, а главное – для вытапливания китового жира. Эти поселения славились разгульной жизнью, зачастую дикими обычаями (о некоторых мы расскажем позже). Этакая мужская вольница, замешанная на роме и поте, крови и смраде китового жира. На охотников за китами находились свои «охотники», вернее, «охотницы». Сюда добирались дамы особого склада, которые искали себе мужей среди этих бесшабашных голов, но с карманами, полными денег.

Со временем в результате интенсивной ловли киты исчезли из прибрежной зоны. Кроме того, король Дании объявил полярные острова и зоны добычи своими владениями. Лицензии на промысел он выдавал иностранцам-конкурентам с трудом. Охота на китов переместилась в открытое море, а переработка – на материк. Летние рыбацкие поселки были заброшены, но остатки печей для вытапливания китового жира стоят там до сих пор. Их показывают участникам северных круизов и телезрителям в познавательных фильмах.

В июле или в августе китобои возвращались домой на своих судах, тяжело нагруженных бочками с салом, шкурами тюленей, котиков и медведей. Добыча бывала обильной. Средний кит давал 5 тонн жира, а большой – до 40 тонн. В удачные годы гамбуржцы ловили сотни китов. Например, в 1677 году добыли 500 китов.

Понятно, что такие богатства были большим соблазном для лихих людей – пиратов. Разбоем в Северном море промышляли многие, но в XVII веке особенно много было французов и арабов, приплывавших в устье Эльбы с берегов Северной Африки. В иные годы их жертвами становилось до трети гамбургских китобойных судов. Нападения пиратов заканчивались катастрофой для рыбаков, которые редко оставались живыми, и для их семей, лишавшихся своих кормильцев.

Поэтому Совет Гамбурга посылал для охраны китобоев (правда, за их счет) военное судно «Leopold Primus». В упомянутом 1677 году в устье Эльбы он заставил ретироваться 5 французских пиратских кораблей. А в 1693 году, когда конвой отсутствовал, пираты, опять же французы, взяли на абордаж 16 судов гамбуржцев. На многих кораблях команды состояли из семейных кланов: отца-капитана, взрослых сыновей, братьев, свояков. В случае гибели корабля на берегу оставались целые улицы домов без мужчин. Одни вдовы и сироты-дети. Не случайно, когда весной моряков провожали на полгода в китобойные экспедиции, в тоскливой тишине звучали слова: «Moord un Doodslag in Gröndland» («Смерть и убийство в Гренландии»).

Зато те, которые с добычей благополучно возвращались домой, становились состоятельными людьми. Один из таких счастливчиков смог устроить большую таверну на границе Гамбурга с Альтоной. Привезенную из Гренландии огромную лопаточную кость кита он отдал расписать художнику и сделал из нее вывеску над входом в свое заведение. Народная молва в начале XVIII века так и назвала улицу, на которой стояла таверна – Schulterblatt (лопатка).

О порядках на базах ганзейских рыбаков и купцов мы расскажем в следующем номере.

Текст: Юрий Одессер

Фото: wikipedia

 

 

 

Говоря о погоде в нашем городе, бессмертную фразу Остапа Ибрагимовича может повторить буквально каждый житель – если, конечно, вообще знаком с творчеством Ильфа и Петрова. Начало отпускного сезона в Германии омрачено дождями и сильными наводнениями. Почему угроза затопления миновала Гамбург, и каким будет нынешнее лето – эти вопросы задают себе многие наши читатели. 

Начнем с того, что в климатическом смысле наш город вполне заслуживает скептической оценки О. Бендера. Гамбург совсем не похож на Рио-де-Жанейро,  ведь в течение года мы довольствуемся лишь 27 по-настоящему летними днями с температурой не ниже 25 градусов. А бразильский мегаполис радуется лету целых 334 дня, так что сравнение (как торг у тех же писателей) здесь попросту неуместно.

Мы не можем состязаться даже с более умеренным климатом Нью-Йорка, где ежегодно бывает 112 истинно теплых дней. Вот с Мюнхеном Гамбург еще мог бы потягаться, но по результатам длительных наблюдений пока проигрывает – южанам выпадает в году 32 летних дня. Тоже не слишком много, но все же больше, чем у нас на севере. Вообще лето в Германии порой столь малозаметно и скоротечно, что очень близка к реальности разошедшаяся по Сети шуточная фраза кого-то из современных немецких писателей: «Лето – моя любимая неделя в году».

Видно, быть потопу?

В мае-июне ситуация в верховьях Эльбы складывалась катастрофическая. В средствах массовой информации то и дело мелькали ссылки на 2002 год, когда река сотнями брала в плен малые деревни и крупные города. У меня в домашнем архиве хранится купленная в Дрездене открытка: на снимке, сделанном с высоты птичьего полета, видны покрытые водой площадь перед театром Semperoper и территория дворцового комплекса Zwinger. И хотя в нынешнем году до этого не дошло, положение было угрожающим: набережные снова затопило, и считанные сантиметры оставались до того, чтобы река выплеснулась к подножиям местных архитектурных шедевров.

Саксонии опять досталось, но кое-какие уроки из наводнения 11-летней давности население извлекло. В городке Гримма разрушенный паводком          мост Pöppelmannsbrücke восстановили так, что он стал выше, чем старый, и это  позволило ему пропускать под собой гораздо большие массы воды. Специалисты утверждают, что только за счет этого фактора удалось добиться снижения уровня нынешнего паводка на 70 см. Местные спасатели, их добровольные помощники, да и вообще все население были готовы к наводнению в гораздо большей степени, чем в 2002 году. «Мы чемпионы Германии по наведению порядка после паводка», – не без гордости утверждает обер-бургомистр Гриммы Маттиас Бергер (Matthias Berger). У него для этого есть все основания: уже через пять дней после спада воды город был полностью очищен от мусора, которого здесь собрали в общей сложности 35 000 кубометров.

В окрестностях населенного пункта Фишбек (Саксония-Ангальт) прорвало дамбу, что само по себе не было таким уж редким событием во время нынешнего паводка. Довольно необычным был способ, которым устранили 20-метровый прорыв: на пути воды вплотную к дамбе посадили на мель три баржи, а щели между ними закидали с вертолета мешками с песком. Причем это простое, но эффективное решение отнюдь не было импровизацией: местные власти купили старые баржи специально для такой цели уже во время наводнения.

Нижнесаксонский Хитцакер регулярно страдает от наводнений, поэтому после весны 2011 года, когда вода поднялась на 7,7 м, терпение местных властей лопнуло: на защиту города они потратили более 30 млн евро, в том числе  заказали мобильные противопаводковые стены почти 9-метровой высоты. Новинка себя полностью оправдала: хотя вода поднялась выше 8 метров,  историческая часть города осталась сухой. Правда, в других местах спасателям пришлось изрядно потрудиться, чтобы защитить от паводка жилища и население.

В соседнем с Гамбургом округе Херцогтум Лауэнбург (Шлезвиг-Гольштейн) вода достигла уровня 9,63 м при норме 5 м. Пришлось эвакуировать тысячи людей, нанесенный паводком материальный урон исчисляется миллионами евро. Ущерб сельскому хозяйству Германии в целом федеральный министр Ильзе Айгнер (Ilse Aigner) предварительно оценила в сумму, превышающую 320 млн евро. Федеральный центр и земельные правительства достигли принципиальной договоренности о создании совместного специального фонда помощи, из которого будут выплачиваться компенсации пострадавшим. На возмещение ущерба и восстановление объектов выделено 8 млрд евро.

Сухой Гамбург

Идет процесс очередного глобального изменения климата –  и точно неизвестно, насколько это обусловлено деятельностью человека.  Возможно, ученые несколько преувеличивают степень нашего влияния на атмосферу Земли, а изменения носят природный циклический характер. Так или иначе, количество осадков на планете в последние годы увеличилось – например, в Германии отмечен рост на 2%. Но где больше дождей, там учащаются и наводнения. Осадки, выпавшие на юго-востоке Германии, стали причиной и нынешнего паводка.

За четыре дня в самом начале календарного лета на землю пролились многие миллионы литров дождевой воды. Они доставили немало неприятностей жителям  населенных пунктов вдоль Эльбы, которая интересует нас прежде всего. Но если в верховьях ситуация накалилась до критической, то Гамбург наводнения практически не заметил: отмечено лишь незначительное повышение уровня реки. А ведь в соседнем с нами округе Шлезвиг-Гольштейна она поднималась до 9-метровой отметки. В чем дело?

Масштаб любого наводнения зависит не только от объемов воды, но и от геометрии речного русла. Если узкая река зажата в тесных объятиях набережных, то прохождение больших водных масс увеличивает скорость потока и повышает его уровень. Ближе к устью русло обычно становится шире, а река – спокойней. Уже в пределах Гамбурга Эльба разделяется на Южную и Северную, а потом еще и на множество протоков. Вода, наделавшая столько бед в верховьях, равномерно распределяется по многочисленным каналам города и обширной акватории порта. Наводнение фактически сходит на нет.

Стоп, скажете вы. Что это тут плетет автор? Ведь были же и в Гамбурге наводнения – да еще какие! Достаточно вспомнить катастрофу 1962 года.

Вы правы, дорогой читатель. Только опасность обычно грозит нашему городу совсем с другой стороны – со стороны устья. В основе гамбургских паводков –   не столько дождь, сколько сильный ветер с моря, «тормозящий» речную воду в устье, которая в свою очередь становится препятствием для воды, текущей с верховьев. Остановиться она не может, поэтому накапливается и при первой возможности разливается по берегам. Если к тому же идут сильные дожди, получаем наводнение катастрофических масштабов.

Что нам сулит лето?

Пока ясно одно: большие площади затопленных сельхозугодий при летних температурах создают отличные условия для размножения комаров. Так что хлопать себя по щекам жителям прибрежных городов и весей нынешним летом придется чаще обычного. Надеюсь, гамбуржцев по уже названным причинам это коснется в меньшей степени – как и разного рода инфекции. А каким будет наше северное лето, доподлинно не знает никто. Очень хотелось бы, конечно, чтобы Гамбург по числу солнечных дней двигался в сторону Рио-де-Жанейро и для начала обошел по этому показателю хотя бы Мюнхен.

Текст: Андрей Нелидов

О чем вы вспоминаете, услышав название  города Jever? Правильно, об известном сорте  пива. А что город этот тесным образом связан с Россией, мало кто знает.

Есть в  Северной Фрисляндии  город Йевер с тысячелетней историей. И был в его долгой  истории период, когда этот населенный пункт  принадлежал Российской империи.

Издавна всю жизнь обитателей здешних мест определяла близость Северного моря.   Оно было и кормильцем, и вечной угрозой,  страшило  разрушительными штормами. Когда-то Йевер был  портовым. Но с веками море отступило, гавань занесло песком. Современный город находится в 25 км от моря и насчитывает всего 14 тыс. жителей.

Иногда Йевер с прилегающими землями называют княжеством, но на самом деле у него был статус «владения» (Herrschaft),  а его правители носили титул «господин Йеверский» (Herr von Jever).

До начала 16 века Йевер был племенным владением свободных фризов, которые подчинялись только своим вождям. Последний из вождей Эдо Вимкен  в 1511 г. отказал Йевер соседнему правителю Эдзарду при условии, что сын того женится на дочери Эдо Марии. Но , жених нарушил договор и отказался от невесты.

Нет худа без добра: Мария стала единоличной властительницей города, мудро и справедливо правила она более 60 лет. При ней Йевер получил права вольного города, начал чеканить монету. Строились дамбы, новые гавани, принимались разумные законы, снижались налоги, развивалась торговля. Правительница Мария пригласила  мастера из Антверпена, который создал роскошное надгробие над могилой ее отца, а в аудиенц-зале замка – резной дубовый потолок. Некоторые историки сравнивают Марию Йеверскую  с Елизаветой Английской: обе правили в одно и то же время, стили правления обеих  монархинь-девственниц были схожи.

В 1575 г. Мария умерла, но горожане скрывали ее смерть, чтобы избежать посягательств со стороны. Комната Марии в замке была постоянно закрыта. Слуга, якобы приносящий ей еду, тайно съедал ее сам. Затем среди горожан распространились слухи, что Мария ушла через подземный ход и потерялась, не может найти дороги домой. Поэтому каждый вечер звонит колокол ( звонит он и сегодня), чтобы помочь любимой правительнице найти дорогу домой.   Красивая легенда, к сожалению, не помогла: вскоре  Ольденбургская династия, из которой происходила мать Марии,  предъявила завещание, по которому город отходил именно им. Начался ольденбургский период в истории края.
О чем ни начнешь рассказывать, все в Йевере необычное. Например, передача владения по «закону  прялки» (Kunkellehen): если господин Йевера умирал бездетным, ему наследовала сестра или ее потомки. В 1667 году по закону прялки  после смерти Антона Гюнтера графа Ольденбургского владение Йевер унаследовала его сестра Магдалена, герцогиня Ангальт-Цербстская.
Больше столетия Йевер был во владении герцогов  Ангальт-Цербстских. Но вот в 1793 г. скончался последний герцог в роду  Фридрих Август.  После его смерти герцогство  Цербст перестало существовать. А вот  Йевер по «закону прялки» унаследовала его сестра –  урожденная принцесса Ангальт-Цербстская, которая в то время была уже императрицей России Екатериной II.  Она, хотя в Германии этого и  ждали,  не отказалась от этого небольшого фризского надела и к своим титулам прибавила титул Herrin von Jever.
Так в 1793 г. наступило первое «русское время», как выражаются в Йевере.  По воспоминаниям, это было хорошее время: росло благосостояние жителей,  расцвела благотворительность, а военные части были значительно сокращены. Сегодня в городском музее можно увидеть много экспонатов, рассказывающих о том времени: щит с надписью «Русская почта», оружие, предметы быта, а также  портреты русских царей. Среди них – парадный портрет императрицы Екатерины, который она лично подарила Йеверу. Конечно, сама управлять далеким Йевером Екатерина не могла и поэтому назначила  регентессой вдову своего брата,  которая и правила от имени русской царицы.

Поговаривали, что трон Йевера Екатерина предназначала для своего внебрачного сына Алексея Бобринского, но это так слухами и осталось.

Не забудем упомянуть и о пиве «Jever», с которым большинство людей связывает название города.  Здешний сорт  пива типа  пильзенер варят с 1848 года. 

Рекламный слоган подчеркивает простой и суровый характер фризской земли: «Пиво под стать земле,  суровое как сама  Фрисляндия.  Wie das Land so das Jever. Friesisch-herb». Своеобразным и неизменным вкусом пиво обязано местной воде, которая с самого начала пивоварения берется из одной и  той же скважины. Вода эта  очень чистая и свободна от примесей, а  это позволяет пивоварам добавлять чуть больше хмеля, отсюда и терпкий вкус «Йевера».

С 1796 года на трон Йевера вступил новый российский  монарх– император Павел I. В официальный его титул были включены слова «Государь Еверский». По его указу были отчеканены йеверский талер и полуталер с российским двуглавым орлом. Эта нумизматическая редкость хранится сейчас в Монетном дворе в Санкт-Петербурге.

В апреле 1801г. Павел был убит, и его сын Александр  I стал новым хозяином  не только России, но и Йевера. А в самом городе по-прежнему  правила та же самая регентесса.
А потом настало время наполеоновских войн. В октябре 1806 г. Йевер заняли войска Наполеона.
Вернулось «русское время» в Йевер только в 1813 г., когда в ходе заграничного похода российской армии в город вступили русские казачьи части под командованием барона Винцингероде.

Герцог Ольденбургский, дядя императора Александра I, стал управлять Йевером и получать оттуда доходы. А через пять  лет, в 1818 г., произошло то, чего уже 25 лет ждали в немецких княжествах: российский император подарил  Йевер своим родственникам Ольденбургским. Русское время кончилось навсегда, эта страница русской истории была закрыта. Так что, в чем-то Йевер стал предшественником Аляски,  русской землей, только не проданной, а подаренной.

 

 

 

 

 

 

 

 

Сегодня тихий и уютный Йевер производит впечатление музея под открытым небом, в котором интересные скульптуры встречаются на каждой улице. Фигура  быка напоминает о проводившихся  здесь ярмарках скота. А девушка-водоноска Труди  – о тех временах, когда воду носили в ведрах.

Местные сказания иллюстрирует  чудесный «Фонтан легенд».

Йеверский замок, в котором теперь музей, начали строить в 1428 г. В начале 18 века к замку пристроили башню с куполом, напоминающим  русские церкви. Может быть, это и было предзнаменованием того, что судьба Йевера будет связана с Россией?

Хроникой городской истории стали  часы на площади Alter Markt. Каждый час звонят колокола,  открываются двери, и по очереди появляются пять фигур наиболее значительных правителей города. Это – последний фризский вождь Эдо Вимкен, его дочь  Мария Йеверская, герцог  Ольденбургский Антон Гюнтер,  князь Ангальт-Цербстский Иоганн Август и императрица России Екатерина Великая.

 

 

Текст: Татьяна Борисова