Blog

Один из нас….Здесь в Гамбурге состоялась моя встреча с очень  талантливым человеком, ее зовут Елена Косякина и живет она в Киле….Просто однажды, по приглашению журнала «Авторское Слово», Елена здесь, у нас в Гамбурге, читала  свои мемуары…и я была в тот вечер в числе ее слушателей…Елена бывшая москвичка, приехала жить в Германию с семьей в 90-е годы.
Слушая повествование ее жизни, которая  пришлась на эпоху  тоталитаризма, а затем перестроечных лет, вдруг начинаешь осознавать, что это не столько  отдельные факты личной жизни одной из нас, из  поколения, жизнь которого пришлась на такие трудные и несуразные времена. Это портрет целого поколения, в ее строчках нашла отражение жизнь нашей страны в довоенное и послевоенное время, или как сейчас говорят, до перестроечное и после перестроечное время…..
Елена очень скромный человек и не решилась принять участие в Вашем конкурсе и поэтому я приняла решение это сделать от ее имени и направляю Вам ее рассказ о Синельниковой Асе Ильиничне, это ее тетя, которая свои последние годы также прожила в Германии….
Елена не имеет возможности издать свои замечательные мемуары, так пусть кто-то прочтет ее на Вашем сайте……

Моя тетя Ася Синельникова
В детстве я любила читать. Эта фраза никак не определяет моего отношения к книгам, я испытывала к ним страсть. Испытываю и сегодня. И трачу на покупку книг гораздо больше, чем следовало бы в моем возрасте. Поэтому больше всего на свете боюсь потерять зрение.
Возвратившись домой из школы, первым делом я бросалась к очередной книжке, которую не успела дочитать вчера. Бабушка ворчала: «Лена, садись за стол и отложи книгу. Ты же не видишь, что кушаешь! Поэтому у тебя и нет аппетита». Я действительно ела плохо, была худой. Но в восьмом классе все изменилось. Я взяла с книжной полки Гоголя «Мертвые души». Книга привела меня в восторг. Мало того! Когда я прочитала, как Чичиков ел блины у Коробочки, или бараний бок с гречневой кашей у Собакевича, я ощутила сильнейший голод. С того дня бабушка уже не жаловалась на отсутствие у меня аппетита. Я начала быстро поправляться. «Книги таки принесли ей пользу! Спасибо Гоголю!» – говорила бабушка знакомым.

Я понимала, что писателем мне не стать. О чем мечтать, если Бог не дал таланта? Критиком быть не очень хотелось. Тем не менее в девятом классе я начала думать и о такой возможности. Папа подарил мне огромный том сочинений Белинского, который я тут же начала штудировать. Белинского я уважала, однако скучные статьи современных критиков о советской литературе наводили на меня тоску. Как вдруг однажды я открыла для себя Ираклия Андронникова и поняла: вот кто мой кумир. Надо попытаться стать литературоведом. Вот что должно стать моей профессией!

Домашние отнеслись к моему восторгу сдержанно. «Лена, ты не поступишь в университет – говорила мама, – хотя бы уже потому, что у тебя пятый пункт не тот. Можно попытаться в педагогический, но не знаю, не знаю, станешь ли литературоведом? Скорее учителем русского языка в школе». Я задумалась. Быть школьным учителем вообще-то не хотелось.
Мою будущую профессию и судьбу определила мамина сестра, моя тетя Ася. С того момента, как я помню себя, тетя Ася всегда жила со мной, рядом с мамой и бабушкой. Все мы жили вместе в одной комнате в Большом Каретном переулке. Жили без моего папы. Тетя Ася стала для меня и второй мамой и папой.

Она работала доцентом в Московском институте цветных металлов и золота имени Калинина. Таким образом я росла в среде ученых-металлургов. Я обожала тетю Асю, восхищалась ею. Но мне и в голову не приходило, что металлургия может стать моим будущим.

Один урок в девятом классе все изменил в моей жизни. На очередной урок истории вместе с учителем истории и нашей классной руководительницей Татьяной Юрьевной в класс вошла к моему глубокому изумлению, моя тетя Ася!

«Девочки! – сказала учительница, – вам пора подумать о будущем. Выбрать свою дорогу в жизни, овладеть профессией. Сегодня к вам пришла Ася Ильинична Синельникова – доцент металлургического института. Она познакомит вас с профессией инженера-металлурга». Я очень испугалась за тетю, как она будет выглядеть рядом с нашей учительницей.

Тетя Ася в строгом костюме английского покроя встала у доски и стала рассказывать. Она сразу овладела нашим вниманием. Говорила так убедительно о нужности металлургов в народном хозяйстве страны, о том, как интересно работать геологом по поиску руд цветных металлов, как непросто эти руды добыть горнякам, как много нужно знать химических и физических законов, чтобы эти руды обогатить, выплавить из руды металлы, как увлекательно получать различные сплавы с удивительными свойствами. Она сказала, что все, кто увлекается физикой, химией и математикой, могут попробовать поступить в ее институт. Мы и не заметили, как пролетел урок.

Тетя Ася попрощалась с нами и вышла из класса. За весь урок она ни разу не взглянула на меня. На перемене меня окружили одноклассницы. Они-то поняли, кем мне приходится Ася Ильинична, а кое-кто из подружек не раз бывал у меня дома и был знаком с тетей.
«Какя ты счастливая! – говорили девочки, – Перед тобой ясная дорога! И по физике и по химии у тебя пятерки. Ты станешь инженером-металлургом!»

Я была потрясена, находилась под впечатлением от услышанного и удивлялась тому, как же я раньше не сообразила, что меня может ждать такое интересное дело! А как же литература? Ну раз не быть писателем, то уж лучше металлургом, чем критиком, решила я.

После уроков ко мне подошл одна девочка из нашего класса, симпатичная полненькая Лена Розенберг (боюсь, что сегодня я могу что-то напутать с ее фамилией). Она мне сказала, что завидует мне, что ей не быть инженером-металлургом, и по химии и по физике у нее неважные отметки. «У меня, – сказала Лена, – одна дорога: в Большой театр. Ты знаешь, я умею неплохо шить. Мой дядя Марк Рейзен – слышала такого певца? (еще бы я не слышала!) – обещал меня устроить в пошивочный цех Большого театра, а инженером мне не быть. Нет!»

Сегодня я пенсионерка. 34 года я проработала инженером-металловедом. Сидела за световым микроскопом, работала на электронном микроскопе и электронографе, портила свое здоровье, разрабатывая новые способы травления шлифов. Я защитила диссертацию, металась по заводам, общалась за редким исключением с хамоватыми главными инженерами, конструкторами и металлургами, трепала себе нервы из-за процентовок. А Лена Розенберг работала в Большом театре. Но я не жалею, что выбрала свою такую непростую, не женскую в общем-то дорогу. Жизнь прошла так, как ей полагалось.

Сейчас на старости лет я взялась за перо. Хочу рассказать о моей тете Асе. Семь лет она прожила вместе со мной в Германии, в городе Киле. По-моему ей здесь было хорошо. Она умерла в 2002 году в возрасте 90 лет. Пусть земля ей будет пухом!

Ася Синельникова была вторым ребенком в семье. Она родилась 9 апреля 1912 года (по новому стилю) в городе Тамбове. Асино детство, как и жизнь всей семьи Синельниковых в Тамбове до 1924 года было счастливым. Ее отец, мой дедушка Илья Синельников имел в Тамбове свое дело. На Долевой (ныне Интернациональной) улице они снимали дом с тремя комнатами внизу и детской комнатой на антресолях. Во дворе стоял огромный сарай, разделенный на две части: первая – конюшня, где стояла лошадь, вторая – коровник на две коровы. Красная буренка считалась Асина. Девочка сама выгоняла корову в стадо утром и забирала ее вечером. За белой коровой с темными пятнами должна была ухаживать моя мама. Однако мама тяготилась этой обязанностью, и обычно маленькая Ася ухаживала за обеими коровами. Над коровником располагался сеновал. Сторожила хлев огромная собака-волкодав. Дети эту собаку не боялись. Она их любила, потому что они постоянно угощали ее чем-нибудь вкусненьким. Каждый год коровы приносили телят. Их держали в кухне с русской печкой.

Дедушка Илюша обожал трех своих дочек. Он мечтал дать им хорошее образование. У моей мамы был хороший музыкальный слух и она посещала «народную консерваторию». Ася таким слухом не обладала и поэтому музыке не училась. Зато всех трех сестер дома учили немецкому и французскому языкам. До поступления в школу Ася занималась дома. К ней ходила учительница Клавдия Ивановна. В Тамбове же Ася закончила четыре класса школы.

Незадолго до смерти тетя Ася рассказала мне и моим детям совершенно удивительную историю. В один из тревожных дней семнадцатого или восемнадцатого года в Тамбове проходила очередная перестрелка. Жители замерли в своих домах, как обычно в такие дни. А утром дети обнаружили своего любимого волкодава мертвым. Он висел задушенным на своей цепи с сеновала. При этом тетя Ася совершенно серьезно сказала нам о том, что пес не вынес революционной ситуации, во время стрельбы залез по лестнице на сеновал и… повесился! Мы все трое слушали тети Асин рассказ, открыв рты, а потом (пусть нам будет стыдно) долго до слез хохотали над очередной жертвой революции.

Мне представляется, что в детстве Ася и Сарра не были очень дружны. Тетя Ася часто вспоминала, как старшая сестра ее обижала. «Привез как-то папа нам с ней подарки из Астрахани, Сарре красивую деревянную ложку, а мне куклу. Сестра забрала оба подарка и ничего мне не отдала, я – в слезы. Пришлось папе купить мне другую куклу уже здесь в Тамбове». А моя мама рассказывала мне, что в детстве Ася была капризулей. «Сидим однажды, – говорит, – утром за самоваром, а Ася еще не проснулась толком, качается на стуле и приговаривает: где моя порция, где моя порция – канючила, канючила, да и прислонилась носом к самовару!» Мне кажется, Ася постоянно ждала подвоха от своей старшей сестрицы.

Скажу здесь, что судьба этих двух сестер сложилась таким образом, что им пришлось всю жизнь до смерти моей мамы в 1994 году прожить вместе в одной квартире, а до 1961 года даже в одной комнате.

Младшую сестренку Миру Ася очень любила и дружила с ней несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте. Сохранилась фотография всех трех девочек Синельниковых 1918 года. В 1924 году счастливое их детство закончилось. Отец заболел туберкулезом, и семья перебралась в Москву, где безуспешно пытались вылечить отца. Через два месяца он умер. У семьи не было ни крыши над головой, ни средств к существованию. Девочкам пришлось жить у родственников матери.

Двенадцатилетнюю Асю взяла к себе сестра матери Роза Эрлих, которая жила в Малом Власьевском переулке на Арбате. В те годы семья Эрлихов состояла из четырех человек: Роза, ее муж Давид, дочь Нина и сын Моисей. Тетя Ася с большой теплотой вспоминала эту семью и жизнь с ними в течение двух лет до 1925 года. К ней все относились, как к родной. Давид справил ей новую одежду.

Ее определили в четвертую школу ХОНО (отдел народного образования Хамовнического района) на улице Маркса и Энгельса, дом №7. В сентябре 1924 года она поступила в пятый класс, тогда классы назывались группами. В этой школе Ася проучилась до лета 1930 года. Сохранился интересный документ, выданный Асе администрацией школы №4 имени Л. Б. Каменева пятого августа 1930 года. Тогда еще школа носила это вскоре запретное имя.

Директором школы в 1924-25 годах была молодая Наталия Сац, общеизвестный позже деятель музыкальной культуры, директор и организатор первого в стране детского музыкального театра в Москве на проспекте Вернадского. При ней образование в школе было довольно своеобразным. Кроме общеобразовательных предметов большое внимание уделяли развитию эстетического вкуса учеников. Приходя в школу девочки должны были переодеваться в черные сатиновые туники и спортивную обувь, а мальчики – в черные сатиновые брюки и курточки. Интересно, что ученики обращались к педагогам как к тетям и дядя. Например, учитель физики – дядя Миша и так далее. Сама Наталия Сац преподавала ритмику (хождение под музыку). В школе кроме того занимались музыкой и балетом.

Преподавание было организовано по Дальтонплану. По всем предметам устанавливался месячный план. Одну неделю читались вводные лекции. За остальные три недели было необходимо выполнить определенные задания. У Аси сохранилась карта учета ее работы в шестой группе (классе) с сентября 1925 по март 1926 годов. В те годы дети в шестом классе изучали обществоведение, математику, физику, химию, русский язык, немецкий и французский языки, живопись, природоведение, экономическую и физическую географию. В конце двадцатых годов школу возглавляла Эсфирь Исааковна Эпштейн.

После семилетки в школе можно было заниматься на строительных курсах. Ася их и закончила в 1930 году. Сохранилась ее зачетная книжка за 1929-30 годы. Из этой зачетки видно, что на строительных курсах учащиеся занимались строительным искусством, геодезией, изучали технологию строительства, проводили технические расчеты и проходили летнюю практику на предприятиях. Труд учащихся отмечался двумя отметками: удовлетворительно и неудовлетворительно. У Аси были только удовлетворительные отметки.

Еще будучи школьницей седьмого класса в 1926 году, Ася встала на учет на биржу труда в Рахмановском переулке. Она хотела одновременно учиться и работать, чтобы помогать матери. К тому времени ей пришлось уйти от Эрлихов, так как женился их младший сын Мося, и она некоторое время жила то в семье своего дяди Дмитрия Михеля, то в семье тети, Зинаиды Цейтлин. В 1927 году наконец все сестры Синельниковы смогли жить вместе со своей матерью. Они получили тринадцатиметровую темную комнату без окон в коммунальной квартире в доме №4 по Большому Каретному переулку.

На бирже труда Асю направили в подростковую группу, которую набирал молодой инженер Николай Ольхов, сотрудник Гипроцветмета (государственного института по проектированию предприятий цветной металлургии). Этот институт решил создать для себя кадровую базу. Молодежь учили профессиям копировщиков, чертежников, деталировщиков. Продолжая учиться в четвертой группе школы ХОНО, Ася стала получать стипендию от Гипроцветмета, как и все из набранной группы, по 45 рублей в месяц. По тем временам это была хорошая помощь семье.
Пять дней в неделю Ася посещала школьные лекции, в течение следующих десяти дней сдавала все задания по Дальтонплану, остальное время училась в Гипроцветмете, сначала на копировщицу, а потом и на чертежницу.

Однажды в начале 1930 года в Гипроцветмет пришел студент-дипломник Московского института цветных металлов и золота Сергей Кузькин (после войны Сергей стал заместителем директора этого института). Он искал девушку-чертежницу, которая хотела бы немного подработать. Дело в том, что в том институте на пятом курсе обогатительного факультета училась дочь председателя «Союзкино» Бориса Захаровича Шумяцкого Нора. После тяжелой болезни у Норы отнялись ноги, она не могла некоторое время посещать институт, и хотела, чтобы ей помогли сделать чертежи к дипломному проекту. Ася взялась помочь Норе. Ее пригласили домой к Шумяцким.

Так Ася попала в печально знаменитый «дом на Набережной» около кинотеатра «Ударник». Вахтер проверил ее документы, позвонил в квартиру к Шумяцким и только после этого ее пропустил. Ася была поражена размером и обстановкой квартиры, она ведь с матерью и двумя сестрами жили в одной комнате и были счастливы, а тут огромная прекрасно обставленная квартира. Мама Норы Лия Самойловна пригласила Асю пообедать с ними. Потом все вместе смотрели телевизор. Думаю, что в 1930 году мало у кого в Москве, а может быть и ни у кого кроме Шумяцких, телевизора не было. Асе очень понравилась семья Шумяцких, и впоследствии они подружились с Норой, тем более что в 1931 году по комсомольской путевке она была направлена Гипроцветметом на учебу в тот самый институт цветных металлов и золота.

Вернемся к 1930 году. Летом этого года в Гипроцветмет приехал молодой американский инженер Кинг для оказания помощи в налаживании и пуске медеплавильного производства на Красноуральском металлургическом заводе. Ася среди других сотрудников института была прикомандирована к нему в качестве чертежницы и в течение трех летних месяцев работала в Красноуральске.

В декабре 1936 года Ася получила диплом инженера-металлурга и стала работать в этом же институте ассистентом на кафедре металлургии благородных металлов. Руководил кафедрой крупный ученый и интересный интеллигентный человек, член-корреспондент Академии наук Игорь Николаевич Плаксин.

К середине тридцатых годов отец Асиной подружки Норы Борис Захарович Шумяцкий стал начальником Главного управления кинопромышленности и заместителем председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме, то есть занимал очень высокий пост в правительстве Советского Союза. Его судьба впоследствии сложилась трагически. Как и многие жильцы их элитного дома, в 1938 году Борис Захарович был расстрелян как враг народа, а ведь он был членом партии с 1903 года, участник революции 1905 года, а его жену сослали в лагеря.
Во время войны пути Аси Синельниковой и Норы Шумяцкой разошлись.
Я в детстве никогда не слышала о дружбе своей тети с семьей Шумяцких. Но… в жизни случаются такие интересные совпадения. В 1954 году я закончила школу и подала документы в Московский институт цветных металлов и золота. Решила-таки пойти по стопам своей тети. Мне пришлось сдать шесть вступительных экзаменов. Конкурсы в те годы в технические вузы были огромными. На мою специальность «металловедение цветных металлов» оказалось шесть человек на место, проходной балл – 29. Таким образом только один предмет из шести можно было сдать на четверку, остальные только на пять. И вот я сдала первые пять предметов на отлично, остался один экзамен по математике. Как назло, накануне я заболела ангиной. Так с больным горлом и температурой пошла сдавать математику. В одной группе со мной сдавал экзамены один юноша. Мы как-то разговорились и стали здороваться при встречах на следующих экзаменах. Он подошел ко мне перед последним экзаменам и сказал, что сдает не очень хорошо и ему сегодня нужна только пятерка, но тригонометрию он знает неважно и боится. Я тоже опасалась задачки по тригонометрии. Пошли сдавать экзамен. Я на все три вопроса билета смогла ответить, подготовилась и тут вдруг этот паренек кидает мне записку с просьбой о помощи. Экзаменатор увидел это и тут же вызвал меня отвечать. Я получила свою пятерку и вышла.
В вестибюле меня ждала мама. Она конечно беспокоилась обо мне. Мама разговаривала с незнакомой мне женщиной, и я видела, что обе очень взволнованы. Я сказала маме, что получила очередную пятерку. Мама, конечно, обрадовалась, но ее волнение не проходило. Она познакомила меня с собеседницей. «Это давняя приятельница твоей тети, Нора Борисовна Шумяцкая. Ее сын тоже сдает сегодня математику». В это время к нам подошел мой новый знакомый. «Это мой сын Боря. Он назван в честь дедушки, как дела, Боря?» – спросила Шумяцкая. Оказалось, что он получил тройку. Все расстроились. Я особенно, ведь я не смогла ему помочь. Дома мне рассказали о судьбе дедушки моего нового знакомого. Я расстроилась еще больше. Многие последущие годы, когда я вспоминала об этой истории, я огорчалась.

Всю жизнь Ася была активным творческим человеком. Поэтому уже в 1939 году ее избирают депутатом Ленинского районного совета города Москвы, а вскоре и членом исполкома и поручают ей шефство над двумя детскими домами на станции Расторгуево под Москвой (дошкольный детский дом) и где-то вблизи Третьяковской галереи (детский дом для детишек школьного возраста). Когда она впервые посетила эти дома, то очень огорчилась, дети были неважно одеты. Они выглядели действительно сиротами. Это ведь были непростые годы для страны. Тогда Ася обратилась за помощью к руководству фабрик по пошиву одежды, которые находились на территории Ленинского района, и те откликнулись и пошили девочкам юбочки и блузки, а мальчикам костюмчики. Московская чулочная фабрика отправила детям чулки. Затем Ася отправилась на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь» и привезла малышам к празднику массу шоколадных конфет. Дети были в восторге. Они до этого даже не видели шоколада. Смешно, но они называли такие конфеты «черненькими». И когда в очередной раз Ася приезжала к сиротам, те сразу кидались к ней и спрашивали: «а ты привезла нам сегодня черненькие конфеты?»

Некоторые дети очень привязались к ласковой молодой женщине и даже называли ее «мамой Асей». Особенно любил ее один маленький мальчик Саша. Однажды во время ее дежурства в исполкоме она нашла в туалете спящего полуторагодовалого малыша. Кто его подбросил, так и не узнали. Ася его покормила, напоила чаем и устроила в дошкольный детский дом. Когда она в очередной раз приезжала в детский дом, Саша первым кидался ей на шею с криком «мама Ася!». Ася тоже привязалась к малышу и уже подумывала его усыновить. Но этим ее задумкам не суждено было сбыться. В ее судьбу, как и в судьбы миллионов людей вмешалась война.

Еще в 1940 году Ася, как и многие молодые люди в СССР, занималась в кружке ОСОВИАХИМа. Ведь это было предвоенное время. Она любила спорт, хорошо играла в волейбол, имела значок «ворошиловского стрелка» и даже была награждена за высокие показатели в стрельбе из пистолета новеньким фотоаппаратом ФЭД (в 1953 году она подарила его племяннику Илюше, и у нас сохранилось много фотографий, сделанных Илюшей в пятидесятые годы). В июле 1940 года успешно сдала нормы «Готов к ПВХО», то есть готов к противовоздушной и химической обороне.

21 июня 1941 года Ася успешно защитила кандидатскую диссертацию. 22 июня она ждала к себе жениха из Ленинграда Сергея Надак. Молодые люди собирались пожениться и поехать отдыхать в Крым по путевкам, которые Сергей достал.

Утром 22 июня Ася пошла в баню и там узнала о начале войны. Вернувшись домой, она переоделась и побежала в исполком райсовета. Каждый депутат там получил пакет, в котором определялись его обязанности в военное время. Асе поручалась работа заведующей районным эвакуационным пунктом. В первую очередь ей пришлось эвакуировать из Москвы те детские дома, о которых она так заботилась в мирное время. В ее обязанности входила также эвакуация своего института Цветметзолота в город Алма-Ату. До октября 1941 года она фактически жила на эвакопункте, забегая домой в редкие свободные часы. Ее жених Сергей погиб в ополчении в первые же дни войны. В октябре 1941 года она выехала в Алма-Ату. Ее отпустили из райисполкома по просьбе дирекции Казахской горной академии. Она была нужна там для организации преподавательской работы в эвакуированном туда московском институте.
В начале января 1943 года она вернулась в Москву в качестве сопровождающего вагона с оборудованием из казахского горного института в Московский институт цветметзолота и была зачислена на кафедру теперь уже в должности доцента. В этой должности она проработала до пенсии, до 1971 года.

Когда мою тетю просили рассказать о себе, она говорила о сотне инженеров металлургов- благородников, которых она выучила, и которые работали по всему Советскому Союзу от Дальнего Востока до Кавказа, и от Казахстана до Якутии. Она могла рассказать о пятидесяти опубликованных ею научных работ, о своих изобретениях и авторских свидетельствах и о том, что имеет медали за доблестный труд во время Великой Отечественной войны, к тридцатилетию и сорокалетию Победы, к восьмисотлетию Москвы и орден Знак почета. Это обычные автобиографические данные человека-труженика с сорокатрехлетним стажем.

Какая же она была как человек, никто не знает так, как я, ее племянница, прожившая с ней всю жизнь. И я могу с уверенностью сказать, что моя тетя Ася – удивительный человек. Такого бессеребренника, как она, трудно поискать. Никогда не посмела она взять каких-либо подарков-подношений от студентов, аспирантов или кого либо другого из подчиненных ей людей. Во время войны она могла получить прекрасную пятикомнатную квартиру на Большой Калужской улице (ныне Ленинский проспект), а она ютилась вместе с матерью и семьями двух своих сестер в одной комнате, но считала, что пока идет война, не время думать о квартире.

В шестидесятые годы в стране начали проводить всякого рода лотереи. На предприятиях и в организациях стали распространять лотерейные билеты стоимостью в тридцать или пятьдесят копеек. Не все верили в чудесные выигрыши и иногда распространителям было трудно уговорить народ купить эти билеты. А распространителям устанавливали нормы. Однажды и тетю Асю заставили распространять такие билеты, да еще и список купивших представить в профком. Кого-то ей удалось уговорить, несколько билетов она купила сама. Список оказался небольшим, и она купила билет и подарила его уборщице, попросив ее расписаться в ведомости. Прошло некотое время, и потрясенная уборщица выиграла по подаренному билету цигейковую шубу. Она тут же прибежала к Асе и стала ее уговаривать шубу продать, а деньги поделить, поскольку именно Ася платила за счастливый билет. Но моя тетя отказалась: «и билет ваш, и шуба ваша». Так она считала. Такой она была человек!

Тетя Ася всю жизнь бескорыстно старалась помочь людям, которым требовалась помощь. Я помню, что в 1960 году она очень болела, с трудом достала довольно дорогую путевку в академический санаторий в Болшево под Москвой.

Как-то раз мы с мужем поехали ее навестить. Что же мы увидели? Моя тетя Ася жила в комнате с одной очень больной женщиной. Той ночами бывало плохо, и моя тетя ухаживала за ней, не спя ночами, вместо того, чтобы попросить специальной медицинской помощи от персонала санатория.

Мне вообще очень запомнилась эта поездка. На территории санатория была большая крокетная площадка. Шла очередная игра. Вокруг стояли болельщики и просто любопытствующие. Подошли и мы. Какой-то пожилой мужчина оказался близко к игроку, собирающемуся ударить по своему шару, и наклонился над ним. Игрок размахнулся и тяжелым деревянным молотком ударил болельщика по голове. Тот крик, который издал несчастный любопытствующий, заставил меня похолодеть. Тут же прибежали санитары и унесли несчастного к врачу. Игра остановилась и нам объяснили, что пострадавший – член Союза писателей и лечится в этом санатории после тяжелого инсульта. Представляю, как ему был нужен этот сильнейший удар по голове!

Тетя Ася буквально выходила мою дочь Тамару в 1977 году после перенесенных ею трех тяжелейших операций коленного сустава. Дочь лежала в детском отделении ЦИТО. Ее лечащим врачом был молодой обаятельный хирург Сергей Павлович Миронов. Кстати, в конце девяностых годов он был врачом тогдашнего президента России Бориса Ельцина. Миронов разрешил тете Асе ухаживать за Тамарой в послеоперационный период. Но в этом случае она обязана была помогать и другим детям этого отделения. И вот, уже будучи пенсионеркой Ася Синельникова в течении двух недель бесплатно работала среди таких несчастных больных детей, кто-то без ног, кто-то без рук, приехавших на лечение в этот институт не только со всех концов СССР, но и из зарубежья.

Я знаю из рассказов тети, как однажды мать, приехавшая в Москву из глубинки, пыталась отблагодарить ее за то, что так ласково она обращалась с ее больным малышом, искупала его так, как будто это было дома, а не в больнице. Благодарная мать совала тете деньги, плакала. Конечно тетя Ася ничего у нее не взяла. Я помню, как целовала мою тетю одна гречанка. Дочь писала ей из больницы, что появилась тут одна бабушка, и так хорошо она общается с детьми, что все ее полюбили.

Мой рассказ о сестре моей мамы Асе Ильиничны Синельниковой подходит к концу. Может показаться, что после войны все уже было хорошо в ее жизни: приносящая удовлетворение работа, любящие сестры, племянники и внуки и никаких огорчений. Это не так. И огорчений, и настоящих неприятностей было немало. Погиб на войне любимый человек, а Ася оказалась однолюбом. Личная жизнь так и не сложилась. После войны в сороковые и пятидесятые годы и на работе было неспокойно (это еще мягко сказано). Арестовали нескольких преподавателей института. Думаю, в те годы страх испытывали многие сотрудники, особенно евреи. По поведению тети она страха не испытывала, но я видела,что моя бабушка, ее мать, не находила себе места, вечерами в пятницу молилась за дочерей и зятя. Никого не арестовали, и слава Богу! Но не раз Ася терпела обиды от сотрудников, то присвоят себе ее работу, то не заплатят за дополнительные нагрузки, да мало ли что она перетерпела за сорок пять лет трудовой деятельности? Но она никогда не говорила дома об этом.

Вот, пожалуй и все, если бы не одна удивительная встреча здесь в Германии, в Киле. Мы с Асей Ильиничной приехали в Киль в сентябре 1995 года. В начале 1996 года в помещении кильской ратуши представители городских властей встречались с эмигрантами. Я поехала на эту встречу. Ко мне за столик подсела незнакомая женщина моих лет. Мы разговорились. Представились друг другу. Женщина назвала себя Эвой. Она приехала в Германию из Риги. Я сказала, что москвичка. Эва этим заинтересовалась. В шестидесятые годы она жила и работала в Москве. С удивлением мы обе узнали, что в начале шестидесятых работали в Институте металлургии на одном этаже, но в разных лабораториях, и не знали друг друга. Эва спросила, какой я закончила институт. Цветмет, ответила я. Моя новая знакомая сказала, что и с этим институтом у нее много связано. Когда она еще училась в аспирантуре, одна женщина, доцент кафедры металлургии благородных металлов ей очень помогла, под свою ответственность дала ей для экспериментов кусочек руды с содержнием золота. После экспериментов Эва вернула ей металл. «Никогда не забуду эту женщину, Асю Ильиничну Синельникову!» Я была потрясена, какие только встречи не случаются в жизни! И я сказала Эве, что Ася Ильинична – моя тетя, что сегодня она живет в Киле и что ей 84 года. Теперь потрясение охватило мою собеседницу. На другой день она была у нас в гостях с букетом цветов.

Тетя Ася умерла осенью 2002 года в возрасте девяноста лет и похоронена на еврейском кладбище в центре Киля.

Текст: Елена Косякина

Император впереди, на лихом коне!

Ни одному другому монарху не было в Германии  воздвигнуто так много памятников, как Вильгельму I. До нашего времени сохранилось   около 300 памятников, из них 63 конных статуи и около 120 бюстов. Наш город тоже не остался в стороне.

 

Может быть, дерзко упоминать в таком тоне императорскую особу, да и скакун под императором  не лихой, а  спокойный, парадный.  Просто  мы  хотим рассказать вам  о памятниках Вильгельму I,  которые можно увидеть в Гамбурге. Каждый крупный город Германии устанавливал  памятники  императору Вильгельму, который вошел в историю как объединитель немецких  земель, создатель Германской империи.   Но у нас – сразу две конные статуи,  и здесь наш город  опередил других.

Возвести в Гамбурге памятник императору Вильгельму I было  решено сразу же после его кончины  в 1888 году. Скульптура должна была быть величественной и отражать исторические заслуги Вильгельма I и благодарность народа.

Берлинский скульптор Фриц Шапер (Fritz Schaper, автор памятника Лессингу на Gänsemarkt)  предложил свой проект. Задумались о подходящем месте. Сенат города предлагал поставить памятник на набережной Jungfernstieg, на мосту между Внутренним и Малым Альстером.  Парламент же  считал, что более достойного места, чем Ратушная площадь,  для этой фигуры быть не может. Через год, после многочисленных дебатов, мнения склонились  в пользу Ратушной площади.

Но установке памятника мешали рельсы и вокзал городской конки. Перенос их требовал технических решений и финансовых затрат.  Дело затянулось еще на долгие 8 лет.  За это время проект Фрица Шапера гамбуржцы разлюбили и отдали предпочтение варианту скульптора Иоханнеса Шиллинга (Johannes Schilling). Особенно льстило городским властям, что дрезденский мастер получил второе место на конкурсе проектов памятника императору в Берлине.

И вот наступило  20 июня 1903 года. На Ратушной площади  собрались сенаторы, депутаты, представители общественности. Из Берлина прибыл император Вильгельм  II, приглашенный на торжественное открытие памятника его деду.

  Посередине Ратушной площади был устроен стилобат, на котором на шестиметровом гранитном пьедестале  возвышалась бронзовая фигура императора на коне. Постамент украшали символы императорской власти, рельефы на тему  объединения Германии.  Памятник был окружен балюстрадами с рельефами, которые представляли, например, сцены провозглашения Германской империи в 1871 году в Версале, победное возвращение солдат в Гамбург. В композицию входили четыре скульптурные группы: символически отображалось   достигнутое при правлении Вильгельма Первого: введение единого законодательства, единой денежной системы, закон о поддержке престарелых и инвалидов,  рост участия Германии в мировой  торговле.

Памятник был обращен  лицом к ратуше,  и с балкона вся композиция выглядела очень торжественно. При этом простая, непарадная, форма на императоре должна была подчеркивать, что дань отдается не духу прусского милитаризма, а социальному, экономическому, правовому значению объединения германских земель, а также участию  Гамбурга в этом процессе.

На площади с памятником предполагалось  проводить праздничные мероприятия, поэтому были поставлены  осветительные мачты и флагштоки для флагов императора и Гамбурга.  Больше миллиона тогдашних полновесных марок стоил весь проект вместе с проведением торжеств.

Однако памятник не простоял на Ратушной площади и тридцати лет. Во время Ноябрьской революции 1918 он был поврежден.  А в 1930 году главный архитектор города Фриц Шумахер (Fritz Schumacher) предложил перенести его, аргументируя тем, что вся композиция осложняет транспортную ситуацию в центре города. Кроме того, как архитектору ему хотелось вернуть центральной площади города ее первоначальное сходство с площадью Святого Марка в Венеции. Памятник подвергался критике в парламенте  со стороны социал-демократов и демократов как «монархический символ» и, в конце концов,  вместе со скульптурными композициями был перенесен   на Sievekingplatz.  На площади остались только два флагштока. А мачты для иллюминаций и балюстрады применения не нашли и  считаются утерянными.

 

   На  свое нынешнее место памятник переехал в 1961 году, уступив место цветникам Международной выставки цветоводства.  Скульптурные композиции, поврежденные во время войны, отреставрированы и в  1997 году  установлены прямо на газон  и создают с конной статуей единую, хотя и не очень презентабельную композицию.

Из остальных частей когда-то большой скульптурной группы можно найти только одну из осветительных мачт  (St.Anscharplatz) и рельефы (в витрине магазина «Thomas I Punkt»  на Mönсkebergstr.).

Но все-таки судьба гамбургского  памятника счастливее,  чем берлинского.  Победитель конкурса скульптор Райнхольд Бегас  (Reinhold Begas) при участии Густава Хальмхубера (Gustav Halmhuber) создал 9-метровую конную статую  с дополнительными  фигурами. В 1950 году композиция была демонтирована и уцелели только львы, перебравшиеся в берлинский зоопарк.

Гораздо более выигрышное место занимает вторая  статуя Вильгельма I. А все потому, что ее никогда не переносили, и она по-прежнему стоит на фоне белоснежного здания ратуши Альтоны. Эту конную статую создал берлинский скульптор Густав Эберлайн (Gustav Eberlein).  Ее торжественное открытие состоялось  18 июня 1898 г.  и было приурочено к 50-летию освобождения Шлезвиг-Гольштейна от датского владычества в ходе датско-прусской войны.

Император в военном шлеме верхом на коне устремляет свой взгляд в сторону главной площади Альтоны.  Памятник окружают еще три скульптуры. Центральная изображает юношу, символизирующего военную мощь Пруссии, и двух девушек, ищущих  у него защиты. Красавицы символизируют земли Шлезвиг и Гольштейн и как бы подчеркивают, что Альтона с 1867 г. относится к Пруссии.  Рядом с ними две мужественные фигуры:  кузнец – символ ремесел и  промышленности и рыбак – судоходства и торговли. 8 лет назад гамбуржец Kay Tangermann выступил с инициативой установить табличку перед памятником, поскольку многие горожане уже не могли ответить на вопрос, а кто там верхом  на коне? Недавно эта табличка была установлена, а теперь предстоят работы по реставрации мозаики, которая выложена вокруг постамента.

   В Гамбурге мы найдем и другие места, посвященные памяти императора.  Но сначала отметим, что на самом деле первым памятником ему  можно считать гипсовую отливку конной статуи скульптора Энгельберта Пайффера (Engelbert Peiffer), автора многих скульптурных композиций в Гамбурге. Эта статуя  была установлена  в ратуше в 1871 г. к торжественному приему в честь солдат – победителей в германо-французской войне.

Сегодня в Императорском зале ратуши стоит беломраморный бюст императора.

Бергедорф тоже может похвастаться бюстом императору в сквере на площади его имени. Площадь украшает несколько аляповатый, пестро раскрашенный,  фонтан.

Общее внимание привлекает  скульптура императора в яркой мантии, которую вы тоже найдете в Альтоне. Она стоит на здании, выходящем на площадь Bei der Friedenseiche.

Интересно, что Гамбург, который всегда подчеркивал свою демократичность, а также  отсутствие дворянских родов, сохранил все статуи Вильгельму I, а в других городах они были сняты и переплавлены в разное время.

 

текст: Татьяна Борисова 

фото: Маргарита Бедерман

   Очередная VI конференция  «Движение соотечественников на современном этапе развития российско-германских отношений» прошла 4-6 июня во Франкфурте-на-Майне. В ней  участвовали пять делегатов от Гамбургского координационного совета российских соотечественников.

Представители общественных русскоязычных организаций и объединений различных регионов Германии собрались на свой форум, чтобы обсудить актуальные вопросы интеграции и деятельности организаций соотечественников, найти пути их решения.

Большой вклад в проведение конференции внесло Федеральное агентство по делам Содружества независимых государств, соотечественников, проживающих за рубежом, и международному гуманитарному сотрудничеству «РОССОТРУДНИЧЕСТВО».

В конференции приняли  участие Чрезвычайный и Полномочный Посол России в ФРГ В.Гринин, представители властных структур, министерств и ведомств Германии и Российской Федерации, пресса.

В своем выступлении господин Гринин оценил работу Общегерманского координационного совета как конструктивную, передал соотечественникам приветствие от президента России В. Путина, недавно посетившего Германию с краткосрочным визитом, и призвал к активному участию в перекрестном годе Россия-Германия 2012-2013.

Работа велась в трех секциях:

– «Русский язык за рубежом, как фактор расширения партнерских отношений России и Германии во всех областях жизнедеятельности общества»;

– «Сохранение исторического и культурного наследия России за рубежом»;

– «Молодежное движение и гражданские инициативы».

Делегация нашей земли принимала активное участие в работе форума и всех секций.

Я, председатель Земельного координационного совета российских соотечественников Гамбурга, делал доклад «Продвижение и защита интересов российских соотечественников в Германии». Я убежден, что созрела необходимость в расширении деятельности соотечественников. А именно, мы должны поставить русскоязычное сообщество Германии на более высокий уровень социально-культурного развития.

   Мне представляется важным:

– более активно и содержательно участвовать в процессе интеграции;

– иметь своих представителей в партийных органах на муниципальном и на федеральном уровнях. Я считаю, что земельные координационные советы должны стать фундаментом и стартовой площадкой для будущих политиков. Речь не идет о какой-то конкретной партии, ведь земельные советы – надпартийные структуры, и нашим представителям нужно занять достойные места во всем спектре политической палитры Германии;

– оказывать поддержку российским инициативам на международной арене, способствующим укреплению авторитета РФ, русского языка и консолидации русскоязычной диаспоры;

– содействовать недопущению героизации нацистов и их пособников, фальсификации истории Второй мировой войны, ведущей роли Красной армии в победе над фашизмом и решений Нюрнбергского трибунала.

В связи с этим, мне хотелось бы отметить тот факт,что 2 июня представители Гамбургского земельного совета приняли участие в антифашистской демонстрации. Законодательное собрание и сенат северной столицы призвали горожан принять активное участие в этом марше. Акция состоялась под лозунгом «Гамбург обозначает свою позицию: за демократию, толерантность и многообразие!». Об этой демонстрации журнал «У нас в Гамбурге» писал в майском номере.

Журналистка Татьяна Борисова представила два начинания участникам секции «Сохранение исторического и культурного наследия России за рубежом»: предложение немецкой общественной организации из Киля об установке памятника русскому императору Петру Третьему, герцогу Гольштейн-Готторпскому, и проект увековечения памяти русских воинов, принимавших участие в освобождении Гамбурга от наполеоновской оккупации.

Леонид Блюмкин в этой же секции сделал сообщение об опыте создания тележурнала «Spiegelbild» и ряда фильмов, показывающих  жизнь русскоязычной диаспоры в Гамбурге, освещающих тему осознания событий прошлого во взаимоотношениях Германии и России и вопросы интеграции и сохранения российских культурных традиций. Речь шла и об использовании творческого потенциала наших соотечественников для проведения литературных праздников и конкурсов, для издания сборников стихов,  рассказов, воспоминаний, посвященных значительным датам в истории двух государств и мировой истории.

Очень активно делегаты обсуждали предложение придания русскому языку статуса рабочего в Евросоюзе.

Я разделяю  мнение участников конференции, что форум во Франкфурте-на-Майне прошел в деловой и дружеской обстановке, на высоком организационном уровне. Безусловно, это заслуга правления ОКС  и его руководителя Ларисы Юрченко, а также работников культурно-образовательного центра «Исток», возглавляемого госпожой Юрченко.

Подводя итоги конференции, хочу отметить, что многие предложения  делегации Земельного совета Гамбурга нашли отражение в итоговой резолюции. И мы приложим усилия к их реализации на благо русскоязычного сообщества.

 

Текст: Борис Зильберберг

День рождения Гамбургского порта — один из самых масштабных и ярких праздников в мире. Ганзейский город на Эльбе всегда был местом встречи разнообразнейших судов со всех концов земли. Именно на празднике порта мы и увиделись впервые.

Мы гуляли по набережной Ландургсбрюкен и вдруг – ОН. Как видение из самых романтических юношеских грез, как сладкий и томительный призыв морских странствий, прижимался желтым боком к причалу фрегат «Штандарт». Как будто вне времени, такой настоящий и близкий. Так родилась Мечта, которой было суждено осуществиться через 2 года.

Когда я поднялась на палубу «Штандарта» как член команды в рейсе Гамбург-Осло, сердце замирало от предвкушения чуда и даже от поскрипывания снастей. Неведомые термины, которыми перебрасывались ребята на палубе, звучали как музыка и как вопрос: а как быстро я научусь говорить на этом языке? Накануне отплытия на борт поднялся священник Сергей Бабурин, чтобы благословить корабль и команду. Примечательны его слова, что «кто в море не ходил, тот по-настоящему не молился».

  Итак, вечером 29 апреля фрегат «Штандарт» покинул причал Зандторхафен в Гамбурге. Стоя на баке (носовой палубе) и махая рукой провожаюшим, облаченная в форму с вышитым логотипом корабля, я все еще не могла поверить, что все это происходит со мной на самом деле.

 

 

 

День 1 (29.04). 7 футов под килем. Начало. Кильский канал.

Первое, что сделали сразу по отплытии  – разделили команду на группы по 4-5 человек  – вахты, закрепленные за определенными мачтами. Каждая вахта дежурила по 4 часа. Мне выпало стоять на вахте с полуночи до 4 утра и с полудня до 4 часов дня. Что ж,  никто и не обещал, что будет легко.

  После ужина расходиться никому не хотелось. Так, за разговорами и шутками, подошло время моей первой вахты. Зябкая, но удивительно свежая и чистая ночь, тихий гул мотора, плеск волны за бортом. Спать совсем не хотелось, хотелось впитывать, учиться, быть полезной и просто наслаждаться своей причастностью к кораблю! Каково же было мое удивление, когда мне, совсем зеленому новичку, предложили стать к штурвалу. Конечно не одной! Моими действиями руководил капитан, но штурвал лежал в моих ладонях –  тяжелый, уверенный и послушный.

«Видишь лунную дорожку? Вот и иди по ней, не сворачивай». Я вела корабль по искрящимся серебристым бликам, и было в этом что-то завораживающе-сказочное, отчего в животе плясали маленькие лунные зайчики. Мы шли по Кильскому каналу, справа и слева тянулись берега в кисельном тумане, было тихо-тихо, и казалось, что эта ночь никогда не кончится. И только появление на палубе вахты грот-мачты означало, что наступает мое первое утро на борту «Штандарта». До завтрака и утреннего построения для поднятия флага оставалось три с половиной сладких часа сна.

 

   Дни 2-3. Морской переход. Дания, Фредериксхафен.

Весь следующий день мы шли по Кильскому каналу – самому судоходному в Европе, и на следующее утро уже были в открытом море. Поднялся ветерок, и глазам до самого горизонта открывался синий простор Балтийского моря. Наконец дали команду ставить паруса. Сердце екнуло и подскочило — началось!

Прежде всего, необходимо было раздать сезни – развязать веревочки, которыми плотно скатанные паруса были привязаны к рею — поперечной балке на мачте. Для этого нужно было влезть на мачту – 30 метров над палубой в открытом море! Карабин альпинистской обвязки пристегнут к металлическому тросу, легкие наполнил свежий морской ветер, и голова закружилась от ощущения полета. Преодолев минутную слабость во всем теле, я перегнулась через рей и стала деловито отвязывать «бантики» сезней, позволяя распиравшему меня восторгу выплескиваться тихим визгом.

А потом мы внимательно слушали инструктаж по постановке парусов, дружно тянули и травили веревки, распускали, обтягивали, закладывали и на наших глазах «Штандарт» расправлял свои белые крылья, подставляя их попутному ветру.

Время моей вахты закончилось, и можно было заняться чем угодно. Я занялась узлами. На прогреваемом солнышком юте мой наставник терпеливо раз за разом показывал, как нужно сложить упрямую веревочку, каково назначение и особенность каждого узла, и что к чему этим узлом можно привязать. Я повторяла, завязывала, рисовала в блокноте и снова завязывала. Забегая вперед, скажу, что удовольствие от этого процесса я получаю и по сей день, когда нужно чем-то занять руки.
Во второй половине дня мы ошвартовались во Фредериксхафене, где команда сошла на берег, приняв приглашение на барбекю от датско-российских друзей «Штандарта».

   Дни 4-5. Морской переход. Норвежский фьорд. Школа водолазов.

На следующее утро мы отправились к сказочным норвежским фьордам. Всю дорогу меня пугали волнениями в Скагерраке – проливе между  Северным и Балтийским морями. Однако погода была чудесная, и мы еще раз убедились, что море – само себе хозяин. Так что обещанная качка откладывалась на неопределенный срок. Сдав в 4 утра свою очередную ночную вахту, мы уже собирались отправиться по койкам, но тут поступила команда укатать паруса. Это значило, что в эти серые рассветные часы нам нужно отправляться на мачты и там коченеющими на ветру руками подтягивать, сворачивать и обвязывать сезнями мокрый, тяжелый и неподатливый парус. Звучит неутешительно, но, только оказавшись там, на продуваемом всеми ветрами рее, можно было почувствовать радость сообща выполняемой трудной работы. И только услышав вместо раздраженного ворчания уставших людей шутки и предложения помощи, я по-настоящему оценила ребят рядом со мной. И там, стоя на веревочных подножках рея, мы увидели потрясающую картину: сияющее солнце поднималось прямо из воды, как будто умытое и полное сил для нового радостного дня! Вечером мы уже были в гостях в водолазной школе в Фагерстранде, примеряли шлемы подводников и даже залезали в модель старинного водолазного колокола. «Штандарт» дарил нам не только прелесть моря и парусов, но и множество интересных встреч на берегу.

 

   День 6. Осло. Разлучаясь, надеюсь на встречу.

 

Совершив на рассвете последний переход, мы пришли в Осло. Нас уже ждали. На корабле начались масштабные приготовления к празднику, команда доставала исторические костюмы, на борт поднимались искусно наряженные датчане, готовилось угощение, настраивали инструменты музыканты. Но это – отдельная история. Утром следующего дня я сидела в автобусе, увозящем меня обратно в Гамбург. В сердце занозой сидела горечь расставания с кораблем, и только надежда на встречу помогала смириться с неизбежной разлукой. До скорого свидания, «Штандарт»! Часть моей души осталась с тобой, а значит, мы обязательно встретимся снова!

 

текст: Антонина Перегуда

 

  С тех пор, как человечество начало рассылать важные и секретные письма, на них ставили печати, чтобы гарантировать  сохранность и удостоверить подлинность. Государственные документы снабжались печатями в обязательном порядке. История  средневековой печати Гамбурга – захватывающий детектив.

   С  12 века деньгами на территории Гамбурга были пфенниги, на которых была вытеснена крепость с тремя башнями. Как предполагают историки, такие монеты первым начал печатать епископ Бременский, хозяин  Хаммабурга,  а за ним   и гольштинские графы, владельцы Нойштадта. Та же самая крепость   нашла свое место на гербе Гамбурга и на его городской печати.

 

Самый древний оттиск городской печати находится на документе, датированном 1241 годом. На оттиске видна крепость с башней посередине, крестом, короной  и двумя звездами. Если сравнить ее с появившимися позднее печатями, то можно уверенно предположить, что в центре крепости действительно изображен Домский собор, а значит, эта печать первоначально использовалось епископом Бременским. И только позже  она стала общей для старого епископского города (Hammaburg) и нового графского (Neuburg),  объединившихся в один город. Закрытые ворота символизировали надежную защиту Гамбурга. Епископская   корона над центральной башней должна была, видимо, подчеркивать главенство власти церкви в этих краях. Звезды, добавленные  в изображение сначала для красоты, позже стали ассоциироваться со Святой Девой Марией – покровительницей города, которой был посвящен Домский собор.

Средневековую печать, о которой ниже пойдет речь, историки называют четвертой по счету в гамбургской истории. Ее  начали ставить в 1306 году и заверяли ею все финансовые и политические договоры, которые заключал Гамбург.  Самый старый документ с оттиском  именно этой печати датирован 25 декабря 1306 года.  В нем говорится об обеспечении безопасности на торговой дороге из Гамбурга в Любек. Сейчас эта реликвия  хранится в любекском архиве. Печатью пользовались до 1811 года, а затем сдали в архив. По приказу Наполеона  французские оккупационные власти ввели новую печать, на которой звезды были заменены пчелами, а ворота были открыты.

У четвертой городской  печати за плечами – славная трудовая история: более 500 лет в общей сложности  20 поколений чиновников пользовались ею. Последний раз она послужила Гамбургу  в 1835 году как образец для изготовления новой печати.

 Надпись на печати: “+ Sigillum + Burgensium *de* Hammen.burch” (городская печать Гамбурга). Печать  хранится в темно-красном с золотом кисете  из бархата с  подкладкой из кожи. Кисет изготовлен в 18 веке, на нем вышит  герб Гамбурга между перекрещенными пальмовыми ветвями.

Утрата  этой средневековой печати – лишь одна из многих потерь, понесенных Гамбургом во время второй мировой войны.  Вместе с другими ценностями из городского архива  печать была  в 1945 году отправлена  на хранение в соляные штольни в Граслебене (Нижняя Саксония). Там ее и похитили. Вновь о ней услышали только в 1986 году:  печать  была выставлена на художественном аукционе в городе Альден, где ее за 1800 марок приобрела супружеская чета коллекционеров. Гамбург пытался предъявить свои права на реликвию через суд. Сенат города утверждал, что печать была украдена и должна быть возвращена городу как его историческое достояние. Но суды Германии всех инстанций, вплоть до верховного, приняли сторону покупателей. Гамбург проиграл все процессы и был вынужден уплатить 50 000 евро судебных издержек.

   А несколько позже новые владельцы предложили Гамбургу выкупить у них эту редкую печать – уже за 6800 марок. Но городские политики отказались, не собираясь менять свою точку зрения:  печать – собственность города,  была у него похищена и должна быть возвращена безвозмездно.

Прошли десятилетия, и вот 12 мая 2012 года средневековая гамбургская печать должна была вновь появиться на аукционе, который проводил торговый дом Lempertz в Кельне.

Об этом стало известно в Гамбурге. Но наш сенат, отлично  понимая всю ценность этой реликвии, твердо стоял на своей прежней позиции: город не собирается  покупать ворованное.  Однако после аукциона печать могла оказаться в руках частного владельца и на годы исчезнуть из поля зрения общественности. Спасением в этой сложной ситуации стало решение благотворительного фонда Хубертуса Вальда (Hubertus Wald Stiftung)  и Торгово-промышленной палаты Гамбурга собрать средства для покупки печати. Фонд Хубертуса Вальда был готов  внести половину нужной суммы.  Вторую половину предоставил консорциум крупнейших предпринимателей Гамбурга. Эти люди специально объединились для благородной цели вернуть городу его историческое достояние. Консорциум был даже готов полностью внести  всю сумму,  чтобы потом иметь все права на печать. Но этот вариант Торгово-промышленная палата не поддержала.

Печать была куплена по особой договоренности еще до начала аукциона и обошлась в  450 000 евро. Вот так возрастает стоимость исторических раритетов! Печать очень хорошо сохранилась несмотря на солидный возраст. Она изготовлена из бронзы, частично позолочена, ее  диаметр – 9 сантиметров. По-немецки ее часто называют  «Typar» (печать).  Рисунок на ней свидетельствует о высоком мастерстве средневековых гамбургских медальеров. В связи с большой художественной и исторической ценностью этот штемпель получил статус ценного   национального культурного наследия ФРГ  и не может быть вывезен  с  территории Германии.

Реликвия была торжественно передана директором торгового дома  президенту Торгово-промышленной палаты Гамбурга Фрицу Мельсхаймеру (Fritz Melsheimer) и   председателю правления Фонда Хубертуса Вальда доктору Гюнтеру Хессу (Dr. Günter Hess).  Владельцы  вновь обретенного сокровища –  Фонд Хубертуса Вальда и Общество истории экономики Гамбурга (Förderverein Hamburger Wirtschaftsgeschichte e. V. ) –  планируют выставить средневековую печать  в специально оборудованном помещении в  Торгово-промышленной палате уже осенью этого года.

Вот перечень пожертвователей, чьими силами реликвия возвращена Гамбургу:

Hubertus Wald Stiftung, Dieter Becken (Becken Holding), Claus Berk (Hotel Europäischer Hof), Christoph Frankenheim, Ian Karan, Klaus Jürgen Kiefer (Richard Großmann KG), Professor Klaus Michael Kühne (Kühne + Nagel), Christian Olearius (Warburg-Melchior-Olearius-Stiftung), Michael Otto, Nikolaus W. Schües, Harald Vogelsang (Hamburger Sparkasse), Joachim H. Wetzel (Agnes Gräfe Stiftung), президент Торгово-промышленной палаты Fritz Horst Melsheimer, Hanse Merkur Versicherung.

 

Tекст: Татьяна Борисова 

Изображение с сайта http://www.bild.de/regional/hamburg/siegel/fg-siegel-24525620.bild.html#