Первая телепередача, которую я увидел по немецкому телевидению в Гамбурге, называлась «Eine Parksünderin steht vor Gericht». Показали красивую, нарядно одетую блондинку, которая предстала перед судьями в мантиях. «Steht vor Gericht» – это я понял, девушку судят, но за что? Слово «Parksünderin» в словарике не нашёл, но составные части там были: «Park» (он и по-русски парк) и «Sünde» (грех). И я перевёл всё слово как «Грешница из парка». Смутная догадка промелькнула у меня, но на всякий случай спросил жену: «Как можно грешить в парке?». «По-разному», – кратко ответила она. «Так, – думаю, – всё ясно. Ведь есть же в Париже знаменитый Булонский лес, может и в Гамбурге что-то подобное имеется. Это проститутка». Но когда я впоследствии поделился своим «открытием» с учителем, он рассмеялся: «Нет, никакая не проститутка! Эта женщина неправильно парковала машину».
Пожалуй каждый, кто изучал иностранный язык, может вспомнить что-либо смешное. На первых курсах немецкого, на которые я попал по направлению биржи труда, рассказывали про одного переселенца, который после сдачи в Омске языкового теста был так воодушевлён, что прилетев в Гамбург, на вопрос таксиста: «Wohin?» (Куда?) – отвечал: «Aha, Akkusativ!» (Ага, винительный падеж!). Другого молодого переселенца, по профессии плотника, дядя попытался устроить в столярную мастерскую, уверив хозяина, что парень владеет немецким. При собеседовании хозяин, разъяснив круг задач, спросил парня, всё ли ему ясно, на что тот ответил: «Alles klar! Kein Flohmarkt!» (Всё ясно! Не толкучка!). Удивлённый хозяин выразил дяде сомнение в достаточном знании парнем немецкого, а когда дядя стал разбираться, выяснилось, что таким образом парень перевёл выражение из русского молодёжного сленга «Всё ясно, без базара!».
Или такую историю, когда молодая женщина вместо «Staatsexamen» (госэкзамен) громко прочла «Statt Sex amen» (вместо секса аминь), на что учитель меланхолично заметил: «М-да, такое тоже может быть». Да что там говорить – со мной тоже происходили подобные истории (не в смысле секса, а в смысле изучения немецкого). Однажды знакомая немка, добрая душа, решила подарить мне учебники и предложила встретиться на следующий день в парке. Мы встретились, сели рядом на скамейку, стали листать книги. Был солнечный летний день, хорошее настроение, я решил пошутить и сказал, что если бы сейчас нас увидел её муж, он стал бы ревновать. Однако из-за плохого немецкого вместо «eifersüchtig» (ревновать), я сказал «Eier suchen» (искать яйца). По тому как брови её поползли вверх, я понял, что сморозил глупость.
Нашему первому учителю немецкого было слегка за сорок. Многие учащиеся в группе были старше его, сидели рядом с взрослыми детьми. Он был холост, бездетен. Подруга у него была, но брак он заключать не спешил. В Германии это нормально, но наши соученицы по российскому обычаю жалели его, сокрушались, спрашивали: «Почему вы не женитесь, не заведёте детей?». Он приводил свои резоны, мол, такова традиция, не готов, чувствую себя ещё юным – у него были живы родители и дед с бабкой. Но женщины всё продолжали бесцеремонно спрашивать его об этом и однажды учитель раздражённо ответил: «Не могу я жениться, киндермашина капут».
В учебной группе почти все были выходцами из разных республик бывшего СССР, поэтому мы легко нашли общий язык (разумеется, русский). Имевшиеся в группе иранец, вьетнамец и араб к концу курса уже немного болтали по-русски – примерно также как по-немецки. Когда наш вьетнамец начинал говорить по-немецки (например, «zum Beizpiel Deuzland»), я понимал, что моё положение не самое плохое и что его акцент одинаково звучит на любом языке, будь то немецкий, русский или английский.
Мои скудные познания немецкого были почерпнуты из советских фильмов о Второй мировой войне и ограничивались несколькими фразами вроде «Hände hoch!», «Hitler kaputt» и т.п. Тем не менее, любые знания оказались не лишними. Применение слова «kaputt» доходчиво разъяснил учитель (см. выше), а «Hände hoch!» я использовал при следующих обстоятельствах. Когда нашёл первое жильё в Гамбурге, моим соседом оказался пенсионер-инвалид. Как-то раз он обратился ко мне за помощью – не мог снять с себя куртку, так как замок-молнию заклинило. Я стал помогать, но его руки, свисая, сталкивались с моими и мешали. Вот тогда я и отдал ему соответствующий приказ, который он резво выполнил, и с застёжкой я быстро справился.
Наш учитель был в трудном положении, так как народ в группе собрался разношёрстный – кто-то не мог говорить, кто-то читать и писать, а некоторые (в том числе и я) вообще были на нулевом уровне знания немецкого. Правда, я знал английский, что учитель прокомментировал как «лучше, чем ничего». Английский часто выручал меня в начальном периоде жизни в Гамбурге.
Большинство в группе составляли немцы-переселенцы из отдалённых областей России и Казахстана, владеющие в разной степени архаичными диалектами немецкого. Некоторые личности были весьма экзотичны. Один немец (немец, не ненец!) оказался таёжным охотником из глухого угла Восточной Сибири. Звали его Иваном, но он любезно разрешил называть себя Иоганном. Одна очень милая девушка из Киргизии, похожая на типичную японку, прибыла как еврейская эмигрантка.
Почти все учащиеся искренне хотели выучить немецкий, но из-за возраста, различных способностей и т.д., он не всем легко давался. В то же время несколько парней не проявляли интереса к учёбе, рассчитывая найти простую физическую работу и со своим диалектом. Однажды, во время паузы, они играли в карты и не прекратили даже тогда, когда начался урок, заявив: «Мы хотим доиграть, нам немного осталось». «Ну что ж, – сказал учитель, – вы взрослые люди и если это для вас важнее – я подожду» и заговорил со мной по-английски. Тогда кто-то из оболтусов сделал замечание мне: «Эй, умник, ты чего по-английски болтаешь, мы ведь на немецкий пришли». Это уже переполнило чашу терпения группы и разгильдяев быстро призвали к порядку.
Поначалу занятия шли трудно. На вопрос: «Wie heißen Sie?» (Как вас зовут?) отвечали: «Ja-ja, aus Kasachstan» (Да-да, из Казахстана). Один паренёк задержался в перерыве в курилке и на вопрос учителя: «А этот где? Как его зовут?» – кто-то ответил по-русски: «Он уже идёт, идёт». «Что? – удивился учитель, – его зовут идиот?».
Учителю приходилось проявлять много изобретательности, чтобы втолковать нам немецкий, разъяснить значение отдельных слов. Иногда он привлекал для иллюстрации примеры из классической литературы, например, из пьес Шекспира или Мольера, а порой демонстрировал незаурядные артистические способности, изображая пантомимой понятия «бродяга», «любовник» и т.п. Это у него прекрасно получалось. Наверное, в нём погиб великий немецкий актёр. Он был славный малый и, когда мы радовали его своими успехами, своеобразно хвалил нас: «О, сегодня вы даже лучше, чем арестанты!». Дело в том, что до нашей школы он долго работал в крупнейшей гамбургской тюрьме, которую людская молва называет «Санта Фу», и высоко ценил стремление молодых заключённых (большей частью иностранцев, осуждённых за торговлю наркотиками) к овладению немецким языком.
Он был весьма находчивым парнем. Когда по улице мимо школы пронеслась санитарная машина с включённой сиреной – «ди-да», «ди-да», он спросил, знаем ли мы, что этот сигнал означает. Мы отрицательно замотали головами, а он ответил: «Zu spät, zu spät» (слишком поздно). На этом примере из чёрного юмора мы сразу поняли и запомнили как образуются понятия вроде «слишком сладко», «слишком высоко» и т.п.
Большая проблема была с артиклем. В русском языке его вообще нет, в английском он хотя бы не изменяется, а в немецком же изменяется по родам, падежам и числам. В некоторых случаях я просто оказывался в тупике: брюки – женского рода, а юбка – мужского, женская грудь – тоже мужского! Где же логика? Ведь то, что поэты называют перси – исключительно женский атрибут!? На мой недоуменный вопрос учитель ответил, что логики здесь, конечно, нет, это надо впитать с молоком матери. Тут один из оболтусов буркнул другому: «Понял? А ты сызмальства хлещешь пиво».
Наши соученики, прибывшие с Ближнего и Дальнего Востока, добавляли трудностей преподавателю, спрашивая, что такое «глобус», «экономика», «культура» и другие слова, которые из греческого и латинского прочно вошли в европейские языки и понятны любому европейцу. Не случайно в своё время английский поэт Шелли говорил: «Все мы греки». «Глобус» учитель объяснил просто – маленькая модель Земли, а вот с «культурой», «экономикой» и подобными понятиями ему пришлось попотеть, объясняя их сущность учащимся, не владеющим ни одним из европейских языков.
К этому добавлялись недоразумения иного рода. Например, когда мы критиковали слишком «крутое» руководство нынешнего Ирана, наш иранец возразил, что в Европе тоже есть ещё те режимчики. В Великобритании, мол, уже более 50 лет правит одна и та же персона. Лишь с большим трудом удалось ему объяснить, что власть королевы сильно ограничена парламентом.
Наш учитель часто употреблял выражение «Das ist Umgangssprache» (Это разговорный язык). Мне сначала послышалось «Ungarn-Sprache» (Венгрия-язык) и я с ужасом подумал: «Господи, зачем нам ещё эти экскурсы в венгерский с его двадцатью четырмя падежами?» Когда я поделился своими опасениями с соседом по парте, он язвительно ответил: «Прочисти уши, старик, учитель говорит «Umgangssprache»! В другой ситуации знакомый немец полюбопытствовал как идёт изучение языка и я ответил, что выхожу на финиш, чем немало его удивил, так как «finnisch» по-немецки означает финский язык.
Для знакомства слушателей курсов с достопримечательностями Гамбурга часто организовывались экскурсии. Особенно ценимы учащимися были случавшиеся иногда походы в пивоварни. Если же объект осмотра был менее интересен, то группа по мере продвижения таяла как снег на солнце и порой не доходила до оговорённой заранее цели.
Надо сказать, что добрая половина преподавателей немецкого на наших курсах не была немцами по рождению. Среди учителей были турки, поляки, русские, афганцы, персы и другие – полный интернационал. Отправляясь на курсы, я наивно предполагал, что немецкий будут преподавать «немецкие немцы», то есть «пироги будет печь пирожник». Однако, в последствии выяснилось, что качество преподавания не зависит от происхождения учителей. Иностранцы, конечно, чаще говорили на более простом языке, иногда даже с акцентом, но зато проявляли большее рвение к работе, лучше понимали проблемы эмигрантов, так как сами прошли теми же дорогами. Очень часто, видя наши трудности, преподаватели сокрушались: «Na ja, die deutsche Sprache – schwere Sprache» (М-да, немецкий язык – трудный язык). В этом случае я утешал их, утверждая, что китайский, наверное, ещё сложнее – с чем они дружно соглашались.
Преподавание на курсах было организовано таким образом, что на смену нашему постоянному учителю регулярно приходили на короткое время другие педагоги. Идея администрации курсов была в том, чтобы учащиеся слышали как говорят на немецком разные люди, отличающиеся диалектами, темпераментом, акцентом и т.п. Мы называли этих учителей «сменщиками». По способности к преподаванию они сильно различались между собой – попадались и прирождённые педагоги, а были и случайно оказавшиеся на «педагогическом поприще». Некоторые из них были настолько колоритны, что их надо было бы снимать в кино и я жалел, что у меня нет скрытой камеры.
Порой «сменщики» вели себя не совсем педагогично. Одна молодая учительница носила мини-юбки и любила присаживаться не на стул, а на стол. Естественно, внимание аудитории (по крайней мере мужской части) смещалось с немецкого языка на другие объекты. Когда наш основной учитель пришёл впервые после неё и спросил: «Ну, как она вам?», один парень ответил: «У-у-у! Классная женщина!». «Хорошая женщина или хорошая учительница?», – уточнил свой вопрос учитель. Затем он использовал эту ситуацию, чтобы поговорить о женской красоте, объяснил понятие «Traumfigur» (фигура-мечта, идеальная фигура). Я вспомнил, что пропорции Венеры Милосской были 90 – 60 – 90 и написал эти цифры на доске. Учитель же заметил, что хотел бы иметь жену с иными параметрами и написал рядом другие цифры: 90 – 60 – 42. Наши сибирские мужики и казахстанские крестьяне стали посмеиваться над его худосочной, узкобёдрой мечтой. Один сказал, что это напоминает ему худую корову с большим выменем. Другой вспомнил восточную пословицу: «Тощая корова – это ещё не газель». Но учитель нас огорошил: «С чего вы взяли, что это показатели фигуры? Первая цифра – возраст, вторая – количество миллионов на счету в банке, а третья – температура тела».
Другой «сменщик» приходил всегда какой-то помятый, от него попахивало спиртным. Он частенько опаздывал и вообще опровергал такие классические немецкие добродетели как пунктуальность, дисциплина и трудолюбие. Он указывал какие упражнения из учебника мы должны письменно выполнить, а сам доставал газету, термос с кофе, бутерброды и начинал не спеша завтракать. Если мы справлялись быстрее, чем длился его завтрак, он задавал ещё парочку упражнений. На перемене он стирал в туалете свою футболку и вешал её в классе на батарее сушиться. Потом мы начинали проверять выполненные упражнения. На мой робкий вопрос: «Нельзя ли изменить методику преподавания, например, больше разговаривать?», он ответил: «Alles okay» (всё окей), ты лучше прилежней занимайся, а о методике не волнуйся – все методики уже до тебя придуманы. Это у вас там – у каждого Додика своя методика, а у каждого Абрама своя программа». Я заметил, что «okay» – это английское «all correct» (всё в порядке), значит «alles okay» – это уже тавтология. Он пробучал лишь: «Ишь, профессор нашёлся» и перешёл к столу красавицы из Киргизии.
Одна из «сменщиц», немолодая, замученная жизнью женщина, много рассказывала нам о том как трудно было ей, матери-одиночке, растить сына. Он в детстве сильно болел, у него часто был понос, а памперсов в то время ещё не было и т.д., и т.п. – и вот с её выражением «in die Hose gemacht» (наделал в штаны) у меня прочно ассоциировался способ образования прошедшей формы правильных глаголов.
Следующий лектор, добродушный толстячок, с удовольствием вспоминал своё далёкое детство и, в частности, случай, когда учитель физкультуры похвалил его полные ножки, отметив, что они стройнее, чем у девочек. Однако, когда обрадованный похвалой мальчик рассказал об этом маме, она почему-то не обрадовалась и на всякий случай перевела сына в другую школу – от греха подальше.
Как-то на смену пришёл преподаватель с левацкими, радикальными убеждениями и долго доказывал нам, что мы попали далеко не в рай, что нас ждут великие испытания. Приводя статистику того, сколько в ФРГ алкоголиков, наркоманов, душевнобольных, проституток и т.п., он уверял, что страна находится на пороге политических катаклизмов и скоро всё развалится к чёртовой матери, если к власти не придут левые. Однако, он никого не переубедил, так как в странах «исхода» всего этого «добра» имеется не меньше (если не больше), а левые радикалы у власти – это мы уже в СССР проходили.
Один раз на замену пришла учительница-пенсионерка. Это была маленькая, сухонькая старушонка, правда, с неожиданно громким, властным голосом. Поначалу, увидев её, наши бездельники решили, что смогут спокойно отсидеться за задними столами, играя в карты или «морской бой», без риска быть замеченными. Но они жестоко просчитались. Она сразу же пересадила их за передние столы и через пару минут они уже выразительно читали вслух знаменитое стихотворение Генриха Гейне о Лорелее, а ещё через несколько минут мы все вместе дружно пели самую известную рождественскую песню – «Stille Nacht, heilige Nacht» (Тихая ночь, святая ночь) – приближались рождественские праздники. Песню я запомнил на всю оставшуюся жизнь, а учительница при этом ещё успела познакомиться со всеми, проверить домашнее задание, выполнить с нами несколько новых упражнений, объяснить пару правил грамматики, дать задание на дом и рассказать, как она жила во времена нацистов. С точностью до секунды она уложилась во время урока и сразу после звонка попрощалась с нами. Когда она вышла, все остались сидеть на местах, переглянулись и кто-то сказал: «Да-а, с такой бабушкой мы бы быстро выучили немецкий».
Наблюдая столь большие различия в педагогических способностях учителей и их стремлении раскрыть нам тайны немецкого языка, я искал этому причину. Спросил мнение жены, она ответила: «Не морочь себе голову. Сам же говоришь, что есть хорошие учителя и менее хорошие. Значит, в среднем всё получается нормально». «Что значит в среднем? Когда я ещё пацаном ходил в школу, учитель математики объяснил мне так: смотри, хлопец, в среднем мы с тобой съедаем двух кур в месяц. Фактически же – я четыре, а ты – ноль». Жена возмутилась: «Не придирайся к словам! Могу объяснить тебе проще: нормальные учителя преподают в нормальных школах нормальным ученикам. А ты посмотри на себя». Она поставила передо мной зеркало. Я увидел свою небритую физиономию полувековой давности, что не доставило мне особенного удовольствия. Но я продолжал спорить: «Ведь, по Карлу Марксу, в основе всего должны лежать экономические причины. Деньги за каждый урок они получают одинаковые и, наверное, немалые». Жена и на это ответила толково, изящно сформулировав мысль: «Деньги на обучение выделяют общественные – это социализм, а наша школа – частная, торопится деньги освоить – это уже капитализм».
Кстати, о социализме и капитализме. Однажды я сел в такси, водителем оказался африканец. Узнав, что я из бывшего СССР, он, желая расположить к себе и тем самым увеличить чаевые, стал нахваливать жизнь в СССР, рассказывать как хорошо там жилось трудящимся, а здесь, мол, приходится тяжело работать, всё время перерабатывать, а денег на жизнь всё равно не хватает и т.п. Когда я в ответ заметил, что на Кубе и в Северной Корее до сих пор те же порядки и можно переехать туда, он без малейшего промедления ответил: «Нет уж, лучше я останусь в Гамбурге».
Окончательно я убедился, что освою-таки мудрёный немецкий язык, когда мне приснился сон, в котором я на немецком разговаривал. Дело было так. У нас протекал кран, а сантехник, несмотря на мои настойчивые обращения, долго не появлялся. Наконец, он пришёл – огромный, под два метра детина, загоревший как индеец. Объяснил своё отсутствие тем, что был в отпуске и быстро заменил прохудившуюся уплотнительную прокладку. На вопрос: «Где загорал?», ответил: «В Тунисе». Напомнив ему, что в Тунисе, на острове Джерба, пострадали от теракта немецкие туристы, я спросил, не боялся ли он арабских террористов. «Нисколько. Я сам немецкий террорист», – отшутился он. Так вот на следующую ночь он мне приснился! Слава богу, не в образе террориста, а в образе сантехника. И говорил я с ним по-немецки. Я спросил: «Не будет ли больше протекать кран?». «Исключено, – отвечал он, – моя работа – это всегда отличное немецкое качество». «Твоя работа – да, но ведь прокладки-то, судя по надписи на упаковке, тайваньские». «Да-а, верно…, – он задумался и почесал в затылке, – тогда это не моя проблема. Я не по этой части. За Тайвань гарантий дать не могу. О нём беспокоятся больше миллиарда китайцев, американцы и другие специалисты. По этому вопросу обращайся в ООН, к Кофи Аннану». Как раз во время покупки билета в Нью-Йорк я проснулся.
В заключение напомню старую шутку о кошке и мышке. Сначала мышке удалось ускользнуть и юркнуть в норку. Тогда кошка применила хитрый приём: залаяла по-собачьи. Мышка из любопытства высунулась поглядеть – что ещё за собака появилась, и тут же была поймана. Облизываясь, кошка подумала: «Полезно всё же знать хоть один иностранный язык!».
Текст: Геннадий Брагинский