Эльвиру я видел всего один раз в жизни, но не забуду никогда. За таким началом можно предположить амурную историю, роковую любовь с первого взгляда и тому подобное, но это совсем не тот случай. Просто мы беседовали пару часов о всяких пустяках, о которых говорят за чаем люди, впервые оказавшиеся в одной компании. Потом хотел встретиться с ней ещё, выяснить некоторые подробности биографии, но увы, не пришлось. Когда мы встретились, она была уже в преклонном возрасте, и вскоре умерла. А встреча оказалась незабываемой. Почему? Почему о ней вспоминаю? Попробую объяснить.
Познакомился я с Эльвирой не случайно, инициатива исходила с её стороны. Представила нас друг другу Эльза – наша общая знакомая и её ровесница. Вот с Эльзой я встретился на художественной выставке по воле случая. Завели разговор у картин русских художников. Слово за слово, познакомились, потом стали изредка ходить друг к другу в гости. Покойный муж Эльзы был родом из Украины. Он попал в Германию во время войны, а затем, не желая быть выданным обратно в СССР, перебрался в Англию. Она же в нежном восемнадцатилетнем возрасте подрядилась туда работать няней, чтобы поскорее выйти из-под родительской опеки. В начале их знакомства языком общения был немецкий, потом – английский. Довольно быстро сблизились, поженились и перебрались в Канаду, где у мужа оказались родственники. Там прожили много лет, вырастили детей, а потом вернулись в её родной Гамбург. Муж тяжело заболел и умер, но она продолжает с чувством собственного достоинства носить его фамилию, труднопроизносимую для немцев.
На выставке она подошла ко мне, услыхав русскую речь. Ей захотелось вновь послушать звучание языка, знакомого со времён замужества. Правда, когда впоследствии мне с трудом удалось вытянуть из неё несколько полузабытых слов, оказалось, что это слова украинского языка, известного мне с детства. Я объяснил ей разницу, стал учить русскому в обмен на немецкий. Учить украинскому было бы проблематично из-за отсутствия подходящих текстов. В центральной библиотеке Гамбурга, где можно найти книги на разных языках, русский отдел весьма обширен, а украинский представлен двумя словариками, которые я с трудом отыскал на полках рядом с книгами на венгерском и урду.
Наши уроки были на самом деле обыкновенными чае- или кофепитиями, во время которых мы общались больше по-немецки. Лишь изредка заговаривали по-русски, вернее, я напоминал ей русские аналоги немецких слов. Иногда она пробовала читать русские газеты или писать по-русски письма родственникам мужа, и тут уж моя помощь была просто необходима. Эти беседы скрашивали её одиночество, поскольку дети, разъехавшиеся по белу свету, очень редко навещали мать. Эльза отличалась здравым умом, была всё ещё полна жизненной энергией. Она с удовольствием вспоминала минувшие годы, рассказывала смешные анекдоты и занимательные истории. Всегда со вкусом одевалась, регулярно обновляла причёску в ближайшей парикмахерской. «Я сижу там перед зеркалом с закрытыми глазами, пока мастер не закончит работу, – призналась она, – неприятно видеть, какой я стала». В беседах со старушкой я не только шлифовал немецкий, но узнавал много любопытных фактов о жизни в до- и послевоенной Германии. В свою очередь рассказывал ей о пережитом, о детстве в Украине, студенческих годах в Москве и десятилетиях работы в Молдавии.
Однажды она спросила меня: «Вы не будете против, если следующую беседу мы проведём втроём? Моя знакомая, Эльвира, хочет повидаться и побеседовать с вами». «Я-то не против, но почему она хочет на меня поглядеть, я ведь не киноактёр?». «Видите ли, она приехала в конце войны в Гамбург из Бессарабии совсем молоденькой девушкой и с тех пор никуда больше не выезжала. Когда узнала, что вы тоже оттуда, очень захотела вас увидеть». «Да, я действительно из тех краёв, но сам-то не молдаванин. Впрочем, с удовольствием побеседую. Можете рассказать о ней подробнее?».
«Ей было лет семнадцать, когда она приехала. Мы почти ровесницы и даже когда-то дружили. Правда, очень короткое время. Поэтому знаю о ней не так уж много. Она из «фольксдойче» – так называли тогда немцев, не проживающих на территории Германии. Документы для приезда получила с большим трудом. Вроде бы мама её не немка, а тогда требовалось, чтобы папа-немец подтвердил, что это его дочь. Туманная история, подробностей не знаю, но точно то, что на вокзале её никто из знакомых или родни не встретил. Она сидела на чемодане и плакала, а я случайно проходила мимо. Заговорила с ней, познакомилась и подсказала, где можно снять угол. Она была самой красивой девушкой в округе. Стройная фигура, большие тёмно-карие глаза, длинные чёрные волосы. После войны черноволосых в Гамбурге вообще было мало. Хорошо танцевала. Мы ходили вместе на танцы и её всегда приглашали, а меня – нет. Я была светленькой, но не блондинкой, настоящие блондинки большая редкость. А главное – очень худой, смотреть не на что. К ней же парни прямо в очередь записывались. Конечно, светловолосые девушки тоже бывают эффектными, но без макияжа имеют бледный вид – как в прямом, так и в переносном смысле. Эльвира же могла почти не прибегать к помощи косметики. Она многим нравилась, к ней всё время приставали. Немного погодя вышла замуж, хотя родители парня были против: они держали на юге большой крестьянский двор, а у неё за душой ничего не было. Муж работал в порту, а Эльвира вела дом, вырастили двух сыновей. Потом дети разъехались, муж умер. Она больна диабетом и астмой, в последнее время чувствует себя плохо. Иногда мы встречаемся, вспоминаем молодость. Я рассказала ей о вас и она захотела увидеть земляка».
К следующему чаепитию я надел костюм, купил букет цветов. Эльза нас познакомила. Эльвира оказалась полноватой старушкой, страдающей одышкой, со следами былой красоты на болезненно пухлом лице. Выглядела она, как типичная старая молдаванка, разве только одеждой отличалась. Впрочем, говорить о типичности сложно. Однажды ко мне в Гамбург приехала родственница из Молдавии и попросила пойти с ней в поход по магазинам. Занятие это мне не по нраву (как и большинству мужчин), но тут пришлось уступить – не так часто гости приезжают. Отправились в центр, где магазины сплошной полосой. Она примеряла всё подряд, от шляпок до обуви. Спустя короткое время я запросил пощады и, «запустив» её в очередной магазин, решил на уличной скамейке перевести дух. Подошло время обеда, по улице сновали клерки, туристы, а я, глядя на них, пытался угадать, кто откуда прибыл и чем занимается. Вдруг увидел идущую навстречу молодую русоволосую женщину с детской коляской. Младенца она почему-то оттуда достала и несла на руках, напоминая сошедшую с картин мадонну. Так я её мысленно окрестил и, вглядевшись в характерные северогерманские черты красивого лица, уточнил про себя определение – «немецкая мадонна». Когда она поравнялась со мной, оказалось, что за ней следует ещё мальчик лет четырёх, и «немецкая мадонна» внезапно сказала ему по-русски: «Миша, иди быстрее, что ты там болтаешься, как хвостик». В другой раз, вновь собравшись на очередных курсах немецкого языка, соученики заспорили: «Кто выглядит, как типичный немец?». Провели тайное голосование, каждый бросил в шапку свёрнутую записку с предлагаемой кандидатурой. В итоге на первом месте оказался рослый голубоглазый обладатель орлиного профиля, который оказался евреем с Украины.
Но Эльвира в самом деле была похожа на типичную молдаванку. Во всяком случае, она выглядела точно как сестра-близнец женщины, которая в Кишинёве была нашей соседкой по лестничной площадке. Мы сидели за столиком в саду у Эльзы, пили чай и ели замечательно приготовленный хозяйкой абрикосовый пирог. Летний жаркий день зноем напоминал солнечную Молдавию. Мы болтали о погоде и прочих пустяках. Когда хозяйка отправилась в дом, чтобы заварить свежий чай, я решил сделать Эльвире маленький сюрприз, потешить её ностальгические чувства и произнёс одну из немногих знакомых мне румынских фраз: «Ştiţi româneşte?» (Вы говорите по-румынски?). Реакция оказалась неожиданной: «Нет, нет! Я немка!». Она возбуждённо стала это доказывать: «У нас в семье все говорили только по-немецки! Мы немцы!». Я ответил, что верю и отношусь к ней с совершенным почтением. «Нет, нет, вы не подумайте! Я настоящая немка! У меня немецкий паспорт давным-давно имеется!», – продолжала она.
Я понял, что невзначай «наступил на любимую мозоль», и попытался успокоить Эльвиру. Заявил, что не имею никаких сомнений в её истинном происхождении, что мне вообще-то всё равно, с кем вести беседу. Но она разволновалась, раскраснелась, ей стало трудно дышать. Она достала из сумочки ингалятор и воспользовалась им. Однако это мало помогло. Её дыхание, сопровождаемое свистящими хрипами, оставалось учащённым и затруднённым. Пришедшая с чаем Эльза поспешила обратно в дом и вызвала скорую помощь.
Когда санитары увезли Эльвиру, я рассказал Эльзе, что произошло в её отсутствие. Выразил сожаление, что мой бестактный вопрос спровоцировал приступ астмы. Она успокоила меня: «Вы не должны корить себя за бестактность. Вы задали абсолютно невинный вопрос, всё в рамках приличия. Просто в последнее время приступы у неё участились. В прошлый раз я говорила вам об этом».
По дороге домой я думал о судьбах старушек, о том времени, в котором прошла молодость их и моих родителей, хлебнувших горя в военную пору. Ежедневно по телефону справлялся у Эльзы о здоровье Эльвиры. Та оставалась в больнице, чувствовала себя неважно. Потом ей стало немного лучше, её выписали домой.
Через пару месяцев мне позвонила Эльза и сообщила, что Эльвира умерла. Эльза была на похоронах и попыталась узнать у родственников подробности её происхождения. И снова, теперь уже родственники, стали горячо доказывать, что она была настоящая немка.
Геннадий Брагинский
